— Я вернусь, — сказал он. — Я обещаю. Я вернусь. И тогда… тогда мы будем вместе. Навсегда.

— Я буду ждать, — сказала я. — Всегда.

Он кивнул. Развернулся. И вышел. Дверь закрылась. А я осталась стоять. Одна. В библиотеке. У камина. С его магией в крови. С его семенем в теле. С его клятвой в сердце.

Я не плакала. Не могла. Просто стояла. Смотрела на дверь. И ждала. Знала, что он не вернётся. Не сейчас. Может, никогда. Но ждала. Потому что он обещал. А я верила. Впервые за всё время. Верила.

А потом дверь открылась. И он вошёл. Бледный. С глазами, полными слёз. С мечом в руке. Он бросил меч на пол. И упал на колени. Прямо там. На пороге.

— Я не могу, — сказал он. — Я не могу уйти. Я не могу тебя оставить. Я не могу…

Я подошла к нему. Села рядом. На пол. Взяла его голову. Положила на свои колени.

— Тогда останься, — сказала я. — Останься. Со мной. Навсегда.

Он поднял голову. Посмотрел на меня. И улыбнулся. Настоящей улыбкой. Тёплой. Живой.

— Останусь, — сказал он. — Навсегда.

И я знала, что теперь всё будет по-другому. Что эльфы придут. Что будет война. Что будет смерть. Но я знала и другое. Что мы вместе. Все. И что мы победим. Или умрём. Но не сдадимся.

Потому что я Госпожа. Настоящая. И я не отдам своих. Никому. Никогда.

Я кивнула и посмотрела на своих — на рыцаря, на орка, на мальчиков, на новых, на всех, кто был со мной, кто верил в меня и кто готов был умереть за меня.

— Тогда начнём, — сказала я.

Битва была жестокой.

Эльфы ударили одновременно с двух сторон, как и предсказал Лианель, но мы были готовы: рыцарь возглавил оборону главных ворот, орк встал на восточной стене, мальчики метали камни, новые держали щиты, а я стояла в центре двора и ждала. Я ждала, когда они прорвутся, когда их станет слишком много и когда мои начнут падать, — и тогда я использовала магию.

Я закрыла глаза, собрала всё, что было внутри: всю страсть, всё желание и всю любовь, которую я чувствовала к своим, — и выпустила её волной, горячей, тяжёлой и живой. Поле накрыло эльфов, и я видела, как они останавливаются, как их лица меняются, как ярость уходит из их глаз, а её место занимает что-то другое, чего они не понимали и не могли контролировать. Они начали набрасываться друг на друга прямо там, на поле боя, забыв о нас, о войне и обо всём, — остались только желание, страсть и голод.

Я смотрела на это и чувствовала, как магия наполняет меня до краёв, до кончиков пальцев и до корней волос, и она росла с каждым их стоном, с каждым криком и с каждым оргазмом.

А потом я пошла в шатёр генерала.

Он был один, стоял над картой и смотрел на неё, а когда я вошла, поднял голову медленно и спокойно, как будто ждал меня.

— Графиня Анна, — сказал он ровным голосом без эмоций. — Я знал, что ты придёшь.

— Тогда ты знаешь, зачем, — сказала я.

Он чуть улыбнулся холодно и опасно.

— Ты хочешь меня убить, — сказал он. — Но ты не убьёшь, потому что ты не такая. Ты не можешь убивать. Ты можешь только любить. И это твоя слабость.

— Нет, — сказала я. — Это моя сила.

Я подошла к нему близко, так, чтобы он чувствовал моё дыхание и видел мои глаза, подняла руку и коснулась его щеки. Он вздрогнул, но не отстранился.

— Ты хочешь меня? — спросила я.

— Нет, — сказал он.

— Врёшь, — сказала я.

Я использовала магию — не боль и не страх, а желание, чистое и голодное, и оно текло из меня в него через пальцы, через кожу и через дыхание. Я видела, как его глаза меняются, как его тело напрягается и как его член поднимается под штанами.

— Что ты… — начал он.

— Молчи, — сказала я.

Я связала его верёвками, которые нашла в шатре, привязала к столбу за руки и за ноги, крепко, так, чтобы он не мог двинуться, а он не сопротивлялся — смотрел и ждал.

— Ты хочешь кончить? — спросила я.

— Да, — выдохнул он.

— Тогда попроси, — сказала я.

Он просил долго и отчаянно, слёзы текли по его лицу, его тело дрожало, его член пульсировал, и он умолял, унижался и плакал. Я не останавливалась: я доводила его снова и снова руками, ртом и маслами, а кольцо не давало ему кончить и держало его на пике час, два и три. Он кричал, рычал, плакал и умолял о пощаде, но я не останавливалась, потому что чувствовала, как магия растёт с каждой его разрядкой, которая не случалась, и она текла в меня через его страсть, через его экстаз и через его боль.

А потом он сломался.

— Клянусь, — прошептал он. — Клянусь. Я твой. Навсегда. Только позволь. Пожалуйста. Позволь.

Я сняла кольцо, и он кончил резко и сильно, с рёвом. Его семя брызнуло на меня, на лицо, на грудь и на живот, горячее, густое и живое, и он кончил так сильно, что потерял сознание на секунду или на две, а его тело обмякло и повисло на верёвках.

Я развязала его, он упал на пол тяжело, мокрый и дрожащий, и я села рядом, взяла его голову, положила на свои колени и погладила по волосам, мокрым, спутанным и живым.

— Ты мой, — сказала я. — Теперь по-настоящему. Ты понял?

— Да, — прошептал он. — Да. Госпожа. Я твой. Навсегда.

Я встала и посмотрела на него, на его тело, на его слёзы и на его глаза, и почувствовала, как что-то внутри меня крепнет — что-то, что было сильнее магии, сильнее страха и сильнее смерти. Любовь. Настоящая.

— Тогда иди, — сказала я. — И скажи своим, что война окончена. Что они могут уйти. Что они могут жить. Свободно. Без страха. Без боли. Без меня.

Он поднялся, шатаясь, посмотрел на меня, и в его глазах было что-то, чего я не видела раньше: благоговение, настоящее и глубокое.

— А ты? — спросил он.

— А я останусь, — сказала я. — Со своими. Навсегда.

Он кивнул медленно и благоговейно и вышел, а я осталась стоять в шатре одна, с его семенем на руках, с его клятвой в сердце, с магией, которая пульсировала во мне, и с любовью, которая росла. Всегда.

А потом дверь открылась, и вошёл Лианель — бледный, с глазами, полными ужаса.

— Госпожа, — сказал он. — Там рыцарь. Он ранен. Тяжело. Он не выживет. Он зовёт тебя.

Я выбежала из шатра и побежала через поле, через тела, через кровь и через смерть, и нашла его у восточной стены на руках орка — бледного, с окровавленным мечом и с глазами, полными слёз.

— Госпожа, — прошептал рыцарь. — Я… я не смог. Я не смог…

— Тише, — сказала я. — Тише. Всё. Всё закончилось. Ты сделал всё. Ты спас нас. Ты спас меня.

Он посмотрел на меня, и в его глазах была любовь, настоящая и глубокая, и что-то ещё, что-то, что он хотел сказать, но не мог.

— Я люблю тебя, — прошептал он. — Больше жизни. Больше свободы. Больше всего.

— Знаю, — сказала я. — И я тебя. Всех вас. Навсегда.

Он улыбнулся горько, устало, но настоящей улыбкой, и закрыл глаза. Навсегда.

Я держала его на руках, в крови, в слезах и в тишине, и чувствовала, как что-то внутри меня умирает — что-то, что я не хотела терять, что-то, что делало меня мной.

А потом я встала, посмотрела на орка, на Лианеля, на мальчиков и на всех, кто остался, и сказала:

— Мы победили. Но мы потеряли. И мы будем помнить. Всегда.

Война закончилась через три дня после битвы.

Эльфы ушли. Не потому, что проиграли, — потому что Вейлор вернулся в их лагерь и сказал, что война окончена. Я не знаю, что он им сказал. Не знаю, как объяснил. Но они ушли. Молча. Стройными рядами. С серебряными знамёнами. И больше не возвращались.

Совет графинь тоже ушёл. Их армии растворились, как дым. Потому что весть о том, что случилось на поле, разлетелась быстрее любой магии. Говорили, что самозванка не убивает — она подчиняет. Что её магия сильнее их магии. Что с ней лучше не связываться.

Я стояла на стене и смотрела, как последние знамёна исчезают за лесом. Рядом стояли орк и Лианель. Рыцаря не было. Рыцарь был в подвале. В холодной комнате. С зажжёнными свечами. Я не могла заставить себя похоронить его. Не сейчас. Может, никогда.