— Господи, началось…

Она развернулась и ушла. А я налила кофе, сделала глоток и обожгла язык. Только лишь успела зашипеть от боли, как из прихожей донеслось:

— Мам!

— Ну?

— А если он начнёт плакать?

Я поставила чашку.

Полина стояла в дверях кухни. Уже в куртке, с сумкой через плечо, но лицо у неё было такое растерянное, что мне захотелось немедленно обнять её и никуда не отпускать.

— Не знаю, солнышко. Может, и заплачет.

— Я никогда не видела, чтобы папа плакал.

— Я видела.

— Когда?

— Когда ты родилась.

Полина удивлённо моргнула.

— Серьёзно?

— Угу. Стоял возле меня в роддоме, смотрел на тебя и всё повторял, какая же ты маленькая. А потом разревелся.

Я неожиданно улыбнулась.

До сих пор помнила его лицо в тот день, и дурацкую голубую рубашку, которую он надел на выписку и испачкал кремом от торта ещё до того, как мы успели сделать семейную фотографию.

Полина помолчала.

— Вот блин…

— Что?

— Я не хочу, чтобы он плакал. Я тогда вообще ничего не смогу сказать.

— Послушай меня. Ты идёшь туда не для того, чтобы его утешать. И если тебе станет тяжело, можешь встать и уйти. Позвони и я сразу же приеду.

— Я знаю.

Она подошла и неожиданно крепко обняла меня.

Я прижала её к себе, поцеловала в макушку.

— Люблю тебя.

— И я тебя, мам.

Полина отстранилась первой.

— Только не плачь, ладно? А то я сейчас тоже начну.

— Даже не собиралась, — подняла я обе руки и выдавила улыбку.

Враньё!

Конечно же.

Но дочь сделала вид, что поверила.

***

Следующие два часа я провела совершенно идиотским образом.

Сначала решила заняться уборкой. Протёрла пыль в гостиной, хотя делала это вчера. Потом полезла разбирать кухонный шкаф и обнаружила три пачки гречки, две открытые упаковки риса и банку горчицы, срок годности которой закончился ещё прошлой зимой.

И в какой же момент мы превратились в людей, которые покупают крупы так, будто готовятся пережить осаду?

Я пожала плечами и покачала головой, осуждающе цокая языком при этом.

Телефон лежал на столе. Но я каждые пять минут на него косилась. Даже домашние дела никак не могли отвлечь меня. А в половине первого не выдержала и написала Полине:

«Всё нормально?»

Потом стерла и написала:

«Ты как?»

Снова стерла и фыркнула с таким недовольством, что пришлось приказать себе вслух. На полном серьёзе:

— Инна, отстань от ребёнка!

И пошла мыть ванную.

Дочь вернулась почти через два часа. Я услышала, как повернулся ключ, как она бросила сумку на тумбу и долго возилась с обувью, после чего появилась на кухне.

— Есть что-нибудь?

— Ты голодная? — удивлённо вскинула я бровь.

— Нет, мам, просто решила провести ревизию холодильника.

Я уже открыла рот, собираясь огрызнуться, но заметила её покрасневшие глаза.

— Поль…

— Только не начинай, пожалуйста.

Она открыла холодильник.

— Суп есть?

— Есть. Сейчас разогрею.

— Я сама.

Полина достала кастрюлю, налила суп в тарелку и поставила в микроволновку. Пока та гудела, села за стол и принялась ковырять ногтем заусенец на пальце.

Я устроилась напротив. Молчала некоторое время. Честно старалась, но дочь не выдержала первой:

— Ну спроси уже.

— Я держусь из последних сил!

Она фыркнула, а потом вдруг сказала:

— Он выглядит ужасно.

Я почувствовала неприятный укол.

— В каком смысле?

— Похудел, мам. Под глазами синяки. Сидел такой… — она поморщилась. — Только не подумай, что мне его жалко.

— Я ничего такого не думала.

— Думала, я же вижу. У тебя всё на лице написано.

Я решила не спорить.

Микроволновка пискнула в этот момент, но Полина даже не пошевелилась.

— Он сначала начал спрашивать про школу. Представляешь? Сидит напротив меня, смотрит так, будто сейчас в обморок грохнется, и спрашивает, как дела с математикой.

Я невольно усмехнулась.

Очень похоже на Павла. Когда не знал, что сказать, начинал с привычного.

— А ты?

— Сказала, что нормально. Потом он спросил, ем ли я вообще. Я говорю: «Пап, ты серьёзно?» А он ответил, что просто не знает, с чего начать.

Полина наконец подняла на меня глаза.

— Тогда я сама начала.

— С чего?

— Спросила, почему он всё время говорил, что не уходит из-за меня.

Я выпрямилась.

— И что он ответил?

— Сначала опять начал рассказывать, какая я была маленькая, как он боялся сделать мне больно, как ждал подходящего момента… — она раздражённо махнула рукой. — Я ему говорю: «Пап, а когда бы этот момент наступил? Когда мне тридцать исполнится? Или, когда Миша в школу пойдёт?»

Голос у неё дрогнул, и я осторожно спросила:

— А он?

— Молчал. Я спросила, почему он вообще решил, что может мной прикрываться. Я ведь его не просила! Я не говорила: «Папочка, пожалуйста, живи с мамой, даже если у тебя другая женщина и ребёнок». Я вообще ничего не знала!

Полина вскочила, прошлась по кухне и остановилась возле окна.

— И знаешь, что он сказал?

Я покачала головой.

Она повернулась ко мне, в её глазах было столько боли и непреодолимой ярости, что сердце сжалось. И я не сразу услышала его ответ дочери. Моргнула несколько раз с таким глупым видом, что дочь повторила:

— Нет! Ты представляешь?! Видите-ли, ему так было проще.

Я медленно выдохнула.

Вот и весь Павел.

Восемнадцать лет брака, четыре года двойной жизни, две женщины, двое детей…

А ему так было проще.

— Я ему сказала, чтобы он больше никогда так не говорил, — продолжила Полина. — Ни тебе, ни Алевтине. Вообще никому. Потому что это неправда. Он просто не хотел ничего менять.

— Правильно сказала.

— А потом он заплакал.

Я резко подняла голову.

— Правда?

— Ну… не прямо рыдал. Сидел, глаза красные, лицо такое… Господи, мам, мне так плохо стало!

Она закрыла лицо ладонями.

— Я же всё равно его люблю. Понимаешь? Я хотела его обнять. А потом вспомнила, что он сделал, и опять разозлилась.

Я подошла к дочери.

— Иди ко мне.

Полина уткнулась лбом мне в плечо.

— Я не знаю, что с этим делать.

— Не обязательно сейчас что-то решать, солнышко.

— Он спросил, смогу ли я его когда-нибудь простить.

— А ты?

— Сказала, что не знаю.

Я погладила её по спине.

— Это честный ответ, родная моя.

— А потом он спросил, будем ли мы видеться.

— И что ты сказала?

— Что буду, если захочу. Но чтобы он не думал, будто всё теперь как раньше.

— Вполне, разумно. Ты молодец.

Полина отстранилась и вытерла щёки.

— Только ты не вздумай ему звонить и рассказывать, какая я молодец.

— Даже не собиралась.

— И вообще не вмешивайся, ладно? Мы сами разберёмся.

— Хорошо, родная. Договорились.

Она кивнула и наконец вспомнила про суп.

— Он же остыл!

— Разогреем.

— Он и так второй раз греется.

— Третий будет счастливым.

Полина фыркнула, и только когда села за стол и взяла ложку, сообщила:

— Я хочу увидеть Мишу.

Я замерла на секунду.

— Брата?

— Нет, мам, соседа по парте. Конечно, брата! — совсем беззлобно съязвила дочь.

Я промолчала, и села напротив.

— Павел предложил?

— Он просто спросил, хочу ли я познакомиться. Я сказала, что подумаю. А потом решила, что хочу, — она повертела ложку между пальцев и выдохнула. — Он ведь вообще ни в чём не виноват. И я даже не знаю, как он выглядит вживую.

— Поль, ты уверена, что готова?

— Не знаю. Наверное. Но если буду ждать, пока совсем перестану нервничать, мы вообще никогда не познакомимся.

В этом была своя логика.

— И как ты себе это представляешь?

— Можно встретиться где-нибудь в парке. Только без папы.

— Почему?

Полина посмотрела на меня так, будто ответ был очевиден.