— Голубчик, кто ж его так выучил?

— Лука Осипович, — ответил Митя прежде меня и покраснел. — По костям.

К полудню баба с Охты внесла ко мне в приёмную мальчонку лет четырёх, который орал и прижимал к животу левую ручку. На ледяной горке она дёрнула его за руку, чтобы не упал, и с той минуты он рукой не владел.

— Как у Николеньки! — выпалил у меня за плечом Митя. — Когда он с липы упал!

— Как у Николеньки, — согласился я.

Нянькин локоть у малых детей ставится одним движением. Ручку я взял в свою ладонь, повернул ладошкой кверху и согнул в локте, и под моим большим пальцем коротко щёлкнуло. Мальчонка взвизгнул так, что баба перекрестилась. Митя, не дожидаясь моей просьбы, вынул из кармана свою узорницу и поднёс её к самому лицу малыша.

— Гляди, там звёзды, — сказал он. — Вот тут крути.

Малец всхлипнул и схватил трубку той самой рукой, что минуту назад висела плетью. Лучшего доказательства, что сустав встал на место, я бы и сам не придумал. Баба унесла сына вместе с узорницей, зажатой у него в кулаке, и Митя только махнул им вслед.

Стеша, которую Елизар привёз ко мне на перевязку после обеда, первым делом показала Мите свою узорницу, и Митя, отдавший свою, смотрел в неё, сколько ему позволили. Пузыри у неё опадали, краснота вокруг сходила, и перевязку она перенесла, ни разу не пискнув, потому что рассказывала Мите про синие звёздочки.

Под вечер Мейер нашёл меня в аптеке и долго протирал очки полой халата.

— Рука у мальчика лёгкая, голубчик, — сказал он наконец. — И глаз. Жаль будет, ежели это в пажах загубят.

Домой Митя ехал, привалившись ко мне плечом, и уснул, едва сани тронулись. В передней он разлепил глаза, сонно сообщил отцу, что завтра поедет опять, и побрёл наверх, держась за перила. Барон проводил его взглядом, хмыкнул и ничего мне не сказал.

В пятницу старая графиня приняла нас в своих комнатах, где пахло кофеем и сушёной лавандой. Саша, заслышав мой голос, примчался из детской, получил свою медную узорницу и был тут же выставлен за дверь вместе с нянькой.

Вторую узорницу я положил на стол перед графиней.

— Детская забава, — сказала она и не притронулась.

— Для детей и делана, графиня. Только загляните.

Снизошла она и до этого. Приложила трубку к глазу, повернула колёсико, потом ещё раз и ещё, и молчала так долго, что Митя у меня за спиной переступил с ноги на ногу. Отложила она узорницу, лишь вспомнив, что мы ждём.

— Ваша выдумка?

— Моя. Точил мастер Шамшев, у нас за Рогаткой.

— Хорошо. — Она сложила руки на коленях. — Теперь о деле.

Говорил я коротко. Милость графа велика, и отказаться от неё Бутурлины не смеют и не хотят. Только мальчик, которому её оказали, третий год бредит лекарством, и паж из него выйдет плохой, а лекарь может выйти хороший. Просил я одного, позволить милости лечь иначе.

— Вы просите меня взять назад слово, которое мой сын уже готов сказать государю, — проговорила графиня. — Ради мальчика, которого я вижу впервые.

— Поглядите на него сами, графиня. Я подожду.

Поглядела она так, как, должно быть, глядела когда-то на великих княжон, входивших к ней в классную комнату. Митя побледнел, но глаз не опустил. Смотрел он, однако, мимо её лица, на чёрный лиф платья, и что он там увидел, я понял за миг до того, как мальчик открыл рот.

— Мел у вас, графиня, — сказал Митя. — От изжоги носите?

У меня похолодела спина. Графиня застыла, и брови у неё медленно поползли вверх.

— Кто ему сказал?

— Никто, — ответил я. — Спросите его сами.

— Пыль у вас белая, вот тут. — Митя показал на себе, повыше пояса. — И вы рукой под грудью держитесь, когда сердитесь. Так от изжоги держатся, а изжогу мелом гасят, это у нас и кухарка знает.

Графиня долго смотрела на него, потом на меня. Наконец достала из ридикюля эмалевую коробочку, повертела её в пальцах и убрала обратно.

— Ваш учитель сказал мне то же самое, той ночью, у Сашиной постели, — проговорила она. — Почти этими словами.

Помолчав, она спросила у Мити по-французски, отчётливо, по одному слову, отчего ему хочется в лекари. Митя начал отвечать по-французски и на втором слове сбился на русский, так что мне стало за него жарко.

— Оттого, что Николенька с липы упал, а я его туда подбил. Михайло Алексеич ему руку вправил, а я стоял рядом и ничего не умел. Не хочу я больше стоять рядом и не уметь.

Графиня повернулась ко мне.

— Что вы предлагаете?

— Дерпт, графиня. До шестнадцати лет мальчик живёт дома, при учителе, учит латынь и немецкий, а по воскресеньям ходит ко мне в больницу. В шестнадцать едет на медицинский факультет, под вашим покровительством.

— Медико-хирургическая академия у нас под боком, на Выборгской стороне. Чем она вам нехороша?

— Учат там хорошо, графиня. Только идут туда на казённый кошт поповичи да солдатские дети, и барону сына туда не отдать, родня засмеёт. В Дерпте учатся сыновья остзейских баронов, и лекаря со степенью оттуда цирюльником не назовёт никто. А меня там помнят, я был в Дерпте в шестом году.

— Помнят, — кивнула она. — Я слышала, как вы приучили их мыть руки известью. Попечитель Дерптского университета, господин Клингер, живёт здесь, при Кадетском корпусе, и мне он не откажет. — Она помолчала, глядя на узорницу. — Пажей у государя довольно, господин Салтыков. Лекарей с такой головой нет. Барону я напишу сама, нынче же.

В эту минуту в дверь заглянул граф, дожидавшийся, видно, в соседней комнате. Мать сказала ему по-немецки несколько слов, и я разобрал из них только «Дерпт» и «мальчик». Христофор Андреевич выслушал её и поклонился, и складка у него меж бровей разгладилась. Милость его осталась при нём, её лишь переменила матушка. С матушкой у Ливенов не спорил даже генерал-адъютант государя.

— Матушка решила, — сказал он мне. — Значит, так тому и быть.

Прощаясь, графиня задержала мою руку в сухой своей ладони.

— Теперь вы мне должны, господин Салтыков. Я люблю, когда мне должны умные люди. — Она кивнула на узорницу. — А это я заберу. Седьмого числа великой княжне Анне Павловне исполнится тринадцать. И тут вы мне как раз пригодитесь.

До седьмого числа графиня не утерпела и в субботу же повезла узорницу во дворец. К вечеру, как мне потом рассказали, о трубке Ливенов толковали на всех святочных вечерах, а с понедельника у ворот нашего двора за Рогаткой с утра до ночи стояли сани с гербами.

Шамшев посадил за узорницы всех мастеров, кто умел держать резец, и ходил меж верстаков, проверяя всякий угол своим угольником. Штосс поднял цену с пяти рублей до восьми и всё равно не поспевал записывать заказы.

К среде он объявил мне, что одних святочных денег от узорниц нашей школе хватит до Пасхи. Ртищев, припадая на хромую ногу, гонял от ворот лакеев, которые совали ему записки и двугривенные, и божился мне, что за всю службу не видал такой осады.

В тот же понедельник в Гостином уже продавали бумажные узорницы по полтине, с жестью вместо зеркал. Шамшев, узнав об этом, побагровел и полез было за шапкой, и я его удержал.

Привилегию пусть подаёт, а на всякой медной трубке я велел выбить наше клеймо, как на слуховых, и пустить по Гостиному слух, что настоящая узорница бывает только с клеймом. Прошение своё Порфирий Данилович переписывал набело уже в третий раз.

Накануне Новолетия к нам на двор пожаловала сама Анна Гавриловна Хотяинцева, в бархатном салопе на куницах. Фрейлина, хозяйка книжки ставок на моих рекрутов, она привыкла всюду быть первой и платить вперёд. На крыльцо конторы она поднялась, задыхаясь, и я усадил её у печки и сосчитал ей пульс, прежде чем дать говорить. Сердце у неё частило, но ровно, и через минуту она отняла у меня руку.

— Двенадцать штук, сударь, — сказала она. — На Святках у меня бывают двенадцать дам, и каждая получит по трубке. Плачу нынче же.

— Дюжина ваша первая, Анна Гавриловна, — ответил я. — Только платить за неё вы станете не деньгами.