Феня вспыхнула до слёз, и чашки у неё на подносе звякнули.

— Назад не отправляйте, сударыня, — сказал я. — Привезите её завтра утром в Мариинскую, там я её и посмотрю как следует.

У отставного советника двумя домами дальше напор оказался высокий, за сто семьдесят, только жаловался он мне на другое. Стоило ему повернуть голову к окну, как в глазах у него темнело, а на праздник Введение он так и сел на пол посреди гостиной. Шею ему подпирал высокий галстук, накрахмаленный так, что не гнулся, и обмотанный в три оборота.

Галстук этот я развязал сам, и советник охнул от облегчения. Под тугим узлом у него приходился каротидный синус, узелок на сонной артерии, по которому тело сверяет напор крови. Стоит его сдавить, и сердце сбавляет ход, а в глазах темнеет.

— Душит он вам жилу, сударь, — сказал я. — Носите повольнее, и темнеть перестанет.

Советник при мне повертел головой туда и сюда, перекрестился и велел камердинеру подать шейный платок помягче.

Сосед генерала Луговского по Миллионной, тоже генерал и тоже обманутый, встретил меня требованием вернуть ему десять рублей за склянку. Порошок у него отобрали тогда же, когда и у Луговского, а деньги, как он полагал, остались у мошенника, и он желал знать, у какого.

— У казанского купца, ваше превосходительство, — ответил я. — Полиция его ищет.

— Сыщут, так пусть мне первому и отдадут! — Генерал погрозил пальцем в окно. — Я ему, подлецу, ещё и лекаря в счёт поставлю!

Всех двадцать я записал к себе в лист. У двенадцати ртуть стояла высоко, у двоих так, что впору было пускать кровь, и соль из барвинка я обещал им только после того, как проверю её на своих. Пока же велел до праздника не налегать на солёную рыбу, которую в пост на Литейной ели все.

Генерала Луговского, которому лежать было велено до понедельника, я смерил последним, когда на Миллионной уже зажигали фонари. Напор у него ещё держался низкий, зато голос к старику вернулся прежний, командирский.

— Слыхал! — закричал он, едва я вошёл в спальню. — В железах! Я же вам говорил, Салтыков! — Он велел лакею подать два стакана. — Вина бы за такое, да вы ж не позволите. Пьём квасом! За Гришку вашего!

Квас у генерала оказался ядрёный, в нос шибало, и пил я его стоя. Вертоградов хотел торговать моим именем, а привёл ко мне двадцать новых больных.

Был у меня враг, а по итогу все его действия только на пользу сыграли.

С солью из барвинка всё шло своим чередом. В понедельник Кологривов принял первую четверть грана, и к полудню ртуть у него сошла со ста пятидесяти пяти на сто сорок, а пульс почти не прибавил. Спал старый лекарь в ту ночь, по его словам, как в молодости.

К среде, как и было уговорено, Лемке снял большую выварку, и соли хватило на всех моих троих. Мейер, уже на ногах, записывал их числа в лист и в перерывах сыграл-таки с Кологривовым партию в шашки, должок с прошлой Пасхи, и проиграл её с превеликим удовольствием.

Гришка явился в больницу раньше меня, в понедельник затемно, в новой шапке, и всё утро простоял у Терентия за плечом, шевеля губами и считая за ним пульс, пока тот не стянул с него шапку и не уступил ему винт.

Полковница привезла служанку Феню к десяти часам, в своей карете, только сама дальше порога приёмной не пошла, и я видел, как она держит у носа склянку с солями.

— Quid est, голубчик? — спросил Мейер, заглянув в приёмную.

Тем же вопросом он встретил меня в первый мой день в Мариинской, только звал тогда господином Салтыковым. Вопрос этот означал: «Что это?».

— Сейчас узнаем, Карл Фёдорович, — ответил я.

Руки у Фени были красные и опухшие от кончиков пальцев до самого запястья. Кожа на них потрескалась и слезала лоскутами, а меж пальцев сидели мелкие пузырьки. Выше запястья она была чистая и белая, и граница шла ровной чертой, как у надетой перчатки. Таких ровных границ проказа не знает, и какая работа их провела, я уже догадывался.

Сперва я взял иглу и тронул ею кожу на тыльной стороне ладони. Феня ойкнула и отдёрнула руку.

— Больно? — спросил я.

— Больно, барин.

— Вот и славно. — Я обернулся к порогу. — Проказа, сударыня, мертвит кожу, и человек иглы не чует. А ваша Феня чует, да ещё как.

Потом я поднёс её руку к лицу, и от неё потянуло смолистым духом, который не взял даже щёлок.

— Чем ты работала, Феня, перед тем как руки пошли пятнами?

— Полы натирала, барин. К Рождеству. Воском со скипидаром, во всех комнатах, три недели кряду.

— Все девки натирают! — донеслось от порога. — И ни у одной такого нет!

— У одной кожа скипидар терпит, сударыня, а у другой на него сердится, — ответил я. — У Фени сердится.

Мейер снял очки со лба и поглядел на меня поверх них.

— Non lepra, голубчик?

— Нет, не лепра, Карл Фёдорович. Всё дело в скипидаре.

А точнее — в аллергии. Но слова этого вслух называть я не стал.

Проверить это я решил так, чтобы поверила и полковница. На внутренней стороне левого предплечья, где кожа была ещё чистая, я капнул скипидару и заклеил каплю пластырем, а на правом таким же манером каплю деревянного масла. В моё время такую пробу зовут аппликационной, а придумают её почти через девяносто лет.

Мейер записал на краю листа, на какой руке что, и объявил мне, что пластыри снимать станет сам.

Ночевать Феню я оставил в женской палате, а руки ей велел держать в примочках из отвара дубовой коры и не чесать, хоть бы и очень хотелось. Феня кивала на каждое слово и прятала ладони за спину, пока сиделка не увела её в палату.

Наутро полковница приехала снова, и на этот раз я пустил её дальше порога. Мейер снял пластыри при ней. Под левым у Фени вздулось красное пятно, усыпанное пузырьками, а под правым кожа осталась чистой, и чесалось пятно так, что девушка не знала, куда себя деть.

— Так, стало быть, не проказа? — спросила полковница и впервые подошла к Фене на шаг.

— Скипидар, сударыня, — ответил я. — Не будет скипидара, не будет и болезни. Через неделю-другую старая кожа сойдёт и нарастёт новая. Примочки из дубовой коры, покуда мокнет, потом спермацетовая мазь от Лемке, а на ночь нитяные перчатки, чтобы не расчёсывала. И полы пусть натирает кто-нибудь другой.

— Кто же их тогда натирать станет? — растерялась полковница.

— Поищите другую служанку. А этой рекомендую дать иную работу, — сказал я. — Уверен, занятие это вас так утомит, что и бессоницы никакой не станет.

Хозяйка Фени сперва ахнула, потом расхохоталась так, что из палаты выглянула сиделка. Бумагу она у меня всё-таки выпросила, для прочей прислуги и для соседок, и я написал на листе крупно, чтобы прочли все.

«Скипидар. Проказы нет. Лекарь Салтыков».

Феня поблагодарила меня и заплакала, на этот раз от радости. Кологривов, глядевший на всё это от двери, усмехнулся и объявил, что за сорок лет практики повидал трёх прокажённых и все трое, выходит, были от скипидара.

Виллие приехал в Мариинскую в среду, сам, хотя мог бы прислать записку, и начал прямо с дела, едва я увёл его в больничную аптеку и притворил дверь.

— Записку вашу, господин Салтыков, я положил государю на стол, а с ней и тетрадь химика, которую мне прислал главнокомандующий, — сказал он. — Прошение генералов он представил ещё раньше. Государь читал при мне. Про Мейера тоже.

— И что же?

— Высочайшее повеление вышло вчера. — Виллие достал из-за обшлага сложенный лист, но разворачивать не стал. — Вертоградова сослать в Нерчинские заводы, в работу. Кубы его и соль передать в Медико-хирургическую академию.

Выгнали его оттуда когда-то за дерзость, а теперь туда же везли его кубы, сам же он ехал плавить серебро, со всеми своими золотыми руками. Жалел я одни эти руки. В плане науки соображает он очень хорошо. И создать мог многое. Но сам по себе человек оказался гнилой. И в этом вся беда.

— Сочинение его, что нашли в красильне, конференция слушать не станет, — прибавил Виллие. — Прочтут там вашу записку, и прочту её я сам.