Лицо у Мейера было серое, губы бледные, а нос заложило так, что дышал он ртом, редко и мелко. Я приподнял ему веко. Белок под ним налился кровью, а зрачок оказался с маковое зерно. Руки у него были холодные до самых локтей, и вдохов я насчитал восемь в минуту, вдвое меньше нужного.

— Прибор сюда! — велел я Плетнёву. — Мерить будем всякую четверть часа.

Плетнёв крутил винт, рукав на руке Мейера надувался туго, ртуть ползла вверх, а я слушал трубкой на сгибе локтя, когда стукнет первый удар.

— Семьдесят на сорок, — сказал я вслух, и Кологривов перекрестился.

Числа эти значили для меня одно. Крови до головы старика доходит едва-едва, и ещё немного вниз, и он уснёт уже насовсем.

— В тёплую комнату его, ту, что за аптекой, — распорядился я. — Кирпичи в холстину и к бокам, к ногам. Ноги поднять выше головы, на две подушки. И холста мне, длинного, бинтами, сколько найдёте!

Мейера мы перенесли вчетвером, со сторожем, и уложили на койку у печи. Ноги ему я обматывал сам, туго, виток к витку, от ступней до самого паха. Кровь, стёкшую вниз, надо было выжать обратно, к сердцу и к голове, и холст делал это не хуже рук. В моё время для той же цели шили особые штаны, которые надувают, а здесь годился и простой бинт.

Белладонну я велел давать по три капли под язык, уложив Мейера на бок, и после каждой доли считать пульс. Чаще раза в полчаса давать её было нельзя. Перестараемся, и вместо редкого пульса получим бешеный, а сердце у старика надорвётся с другого конца.

— Упрямый немец, — проворчал Кологривов, не выпуская запястья Мейера. — Всю жизнь лезет первым, куда не просят. Он мне с прошлой Пасхи партию в шашки должен, так пусть сперва отыграет!

— Ещё сыграете, — сказал я. — Дайте только срок.

Терентий, развезя записки, поспел назад к семи и сменил Плетнёва у винта. В девятом часу ртуть показала семьдесят пять на сорок пять, к десяти восемьдесят на пятьдесят, пульс сорок четыре. Мейер так и не просыпался, только стонал, когда рукав стягивал ему руку, и однажды пробормотал что-то по-немецки, чего я не разобрал.

Записку свою, по словам Терентия, Настя прочла ещё в сенях и тут же стала одеваться. Ширяев же только выругался и пошёл поднимать будочников. Больше я ничего о них не знал до самой ночи и заставлял себя смотреть на ртуть.

Я сидел рядом и держал его за руку, холодную, с жёсткими пальцами, которыми он в мой первый день показывал мне больных. Летом, когда пристав увёл меня отсюда под караулом, этот старик всю ночь молился за меня по-лютерански. А когда я вернулся в больницу с Владимиром на груди, выбежал мне навстречу из аптеки и обнял так, что очки съехали ему на нос.

Всё ли я сделал, что мог? В моём веке у его койки стояли бы капельницы и лекарства, которые подняли бы ему напор в считанные минуты. Здесь же у меня были только кирпичи с холстом да склянка белладонны.

Отдавать его этой соли я всё равно не собирался.

Настя приехала около одиннадцати с Елизаром и Гришкой, накинув шубу прямо на домашнее платье. Корзину, обвязанную платком, Гришка поставил на стол передо мной, и Настя сама развязала узел.

В корзине рядами, переложенные соломой, лежали склянки тёмного стекла, и на каждой белел ярлык, который я теперь знал наизусть. «Два грана поутру, натощак».

— Четырнадцать! — сказала Настя. — Больше на Литейной ни у кого не нашлось, сколько мы ни спрашивали. Агафья обходила кухни с одной стороны улицы, Елизар с другой, а Гришка бегал между ними с корзиной. Агафью мы потом отпустили домой, к детям. Кухарки вас знают, Михайло Алексеевич. Стоило сказать, что лекарь Салтыков велел, и ни одна не спорила.

— Зато барыни спорили, — буркнул Гришка.

— Одна, — поправила Настя и улыбнулась впервые за весь вечер. — Полковница из угольного дома. Порошок, говорит, мне сам Салтыков прислал, и отдам я его одному Салтыкову в руки. Пришлось сказать ей, что я его жена. Так она меня до самых дверей расспрашивала, правда ли, что вы по ночам не спите.

— Ещё одна упёрлась, барин, — вставил Елизар. — Кухарка генеральской вдовы, та, что Агафье лист показывала. Барыне, говорит, порошок в собственные руки отдан, и я за него не ответчица. Агафья моя ей так и сказала, что барыня её завтра не проснётся и что за такое кухарку саму в острог сведут. Тут уж она и склянку принесла, и нас надоумила. Приказчик, говорит, вечером за деньгами придёт. Я тотчас к приставу и побежал.

Настя посмотрела на меня, потом на Мейера под шубами, и губы у неё дрогнули.

— Он будет жить? — спросила она тихо.

— Если я до утра отсюда не уйду, будет, — ответил я. — Поезжайте домой, Настасья Петровна. Вы сегодня сделали больше, чем вся полиция.

Она сжала мне руку и уехала, забрав обоих, а я ещё долго смотрел на закрытую за ними дверь.

Ширяев явился ближе к полуночи, при шпаге и с будочником, который тащил за ворот тощего парня в татарской шапке и в красном кушаке. Пристав выложил передо мной мятый лист, исписанный крупно и криво.

— Пришёл к генеральской вдове за деньгами, как ваш Елизар и сказывал. Тут мы его, сударь, и взяли. Кинулся было через двор, да у колодца растянулся на льду. — Ширяев поскрёб подбородок. — Двадцать склянок, это вам не конокрад! Лист при нём был. Четырнадцать склянок по Литейной, и все они, гляжу, уже у барыни вашей в корзине. А шесть на Миллионной, и туда мне ходу нет. Там чужая часть, да и генеральские дома у самого дворца мне ночью никто не отопрёт.

Парня звали Ахметкой. Он плакал и твердил мне, что хозяин его, казанский купец, съехал с постоялого двора ещё в сумерки, а куда, ему не сказал. Врать у него от страха не выходило, и я ему поверил.

— А химика ты знаешь? — спросил я. — Вертоградова?

Ахметка закивал и вытер нос рукавом.

— Как не знать, барин. Хозяин мой его боится, хоть и деньги ему даёт. Собак ему на Сенной покупали, по гривеннику, и ни одна назад не пришла. А про стариков химик сказал, что им всё одно помирать, так пусть хоть с пользой. — Ахметка всхлипнул. — И ещё у него тетрадь есть, барин. Там на вас целая страница. Сверху написано «Салтыков», а ниже всё числа да числа. Я сам видал, когда склянки грузили.

От этой страницы мне стало холоднее, чем от его собак.

Виллие приехал из дворца в первом часу ночи, прямо в мундире, с шубой на плечах и с моей запиской в руке. Он постоял в дверях, поглядел на Мейера, на холст у него на ногах и на прибор, потом снял перчатку и сам взял старика за запястье.

— Торговать лекарством мимо аптек запрещено, господин Салтыков, — сказал он, выслушав меня. — А этим, выходит, ещё и торговали вашим именем. — Он взял лист Ахметки и пробежал глазами шесть последних строк. — На Миллионной я распоряжусь сам. Чиновник из моей канцелярии с приставом тамошней части обойдёт эти дома до рассвета.

Склянку с солью Вертоградова я достал из-за пазухи и отдал ему. Виллие вынул пробку, понюхал и закупорил её снова.

— Её я заберу, — сказал он и кивнул на корзину. — И эти тоже, все до одной. Если дело дойдёт до суда, лучше им лежать у меня под печатью. А те, что с Миллионной, мой человек довезёт прямо ко мне.

— А Вертоградов? — спросил я.

— Ловить его пока не за что. Продавал купец. А Мейер ваш пошёл к нему сам. — Виллие сжал губы. — Оранжерею я велю опечатать на рассвете. Больше пока ничего.

— На Аптекарский я с ними поеду, сударь, — сказал мне Ширяев от двери. — Оранжерея не генеральский дом, туда и меня пустят. А дело с моей части началось, мне и глядеть.

— Он не остановится, Яков Васильевич, — сказал я. — К Новому году он понесёт свою соль в Академию.

— Знаю. — Виллие натянул перчатку. — Я на своём веку таких навидался. Только у этих обычно не бывает головы. А у вашего, по всему видно, есть. В Академии головы ценят, и ежели его соль там примут, спорить вам с ним придётся уже не в полиции.

Чиновник, которого Виллие отрядил на Миллионную, заехал ко мне в третьем часу. Пять склянок он вёз к Виллие под печатью, а шестой при нём не было.