— Запрыгивай и держись крепче! — услышала она и не раздумывая влезла на него верхом. Волк понесся по дороге, иногда сворачивая в чащу. Ветки цеплялись за одежду и волосы, и она прижалась крепче к лохматой шее. Лес трещал позади, впереди маячила река. Вскоре медведь нагнал их, и Злата могла поклясться, что чувствует его тяжелое дыхание прямо у себя на затылке. Перемахнув через мост, Кашкар остановился и развернулся. У Златы волосы встали дыбом.

— Нет, убегай скорее! — закричала она.

Волк не сдвинулся, медведь тоже стоял перед мостом на задних лапах. Взревев так, что у Златы уши заложило, он развернулся и пошел восвояси, припадая на левую сторону. Волк припустил вдоль реки.

Перед глазами плыла пелена, а рука слабела, отчего Злата то и дело заваливалась на бок, и в конце концов свалилась с волкодлака посреди леса.

— Не засыпай, пташка! — кричал Кашкар и шлепал по ее щекам уже ладонями. — Помнишь, что князь с меня обе шкуры спустит? О себе не думаешь, обо мне подумай!

Она хотела ответить ему, что ни с кого этот князь не спустит шкуру. Не поднимется у него рука за девку бездомную своих любимых нечистых обидеть. Но язык не ворочался, а лицо волкодлака расплывалось. Он поднял ее на руки. Деревья завертелись над головой и погрузились в темноту. Но небо вдруг вспыхнуло синим-синим, а вокруг на все лады запели птицы.

— Куда же ты меня отнес, волкодлак? — спросила Злата, но голоса своего не услышала. Мягкое облачко под ней пахло лесом, перекопом и летней земляникой.

— Говорил, шкуру спущу! — ворвалось в разум стальной иглой, но глаза открыть не получилось.

Облачко качнулось. Горячие руки Кашкара разжались, и Злату тут же подхватили другие, жесткие и прохладные. Но сбившееся дыхание у ее виска было горячим. От быстрых шагов Злату трясло, плечо горело, а отнявшаяся рука безвольно болталась. Ее опустили на перину, но уже не такую мягкую. — Домовик, воду кипяти!

— Ты же сам ее упустил, княже, — оправдывался Кашкар и Злате хотелось за него заступиться.

— А кто за реку ее звал? — рявкнул Кощей и у Златы все нутро сжалось. Не слышала она еще его таким грозным. — Ты не знал, кто там?

Кашкар помедлил и тихо ответил:

— Будто сам ты знал, что Берендей сорвется...

После того как волкодлак принес Злату в Избу, она впервые почувствовала, как с князя слезла вся его броня. Он сам раздел ее, осмотрел и омыл раны. Говорил с ней почти ласково, отчего грудь сжималась и хотелось плакать. Но глаз она разомкнуть не могла. Кощей послал волкодлака на болота. За Вербой. А сам, не седлая коня, помчался в другую сторону. Кашкар вернулся, когда день перекинулся в ночь, а князь — нет.

— Лишь бы не прибил, — всхлипнул Татко, сидя на сундучке у постели Златы. Проводив князя, он все выглядывал в окошко и вздыхал. Когда вернулся волкодлак, они еще долго сидели в тишине, но домовой не выдержал.

— С этим медведем даже Великий Бессмертный не справится в открытом бою, — ответил ему Кашкар. — А исподтишка князь бить не станет.

— Что это за медведь? — приоткрыв глаза, шепотом спросила Злата, и волкодлак бросился к ней, встал на колени перед постелью.

— Пташка! — протянул он руки, но тут же отдернул, потому что белая крыса выскочила из-под одеяла и угрожающе выставила розовые лапки.

— Златушка, — пролепетал домовой. — Живая!

— Да что ей будет? — проворчал Кашкар, поглядывая на Беляша. — Царапины пустяковые!

— Сам ты пустяковый! — треснув волкодлака по плечу, крикнул Татко, но тут же засуетился, поправляя Злате подушку и отстраняя крысюка от раненого плеча.

— Да детишки в шуточном бою и похлеще отгребали, — усмехнулся волкодлак, и Татко снова на него замахнулся. — Молчу, молчу! Ишь, разошелся.

— Мне показалось, он не рычал, а плакал, — прошептала Злата. — Кто он?

Кашкар и домовой переглянулись и оба вздохнули.

— Медведь, — выдохнул Татко.

— А то она не видала, что медведь, — закатил глаза волкодлак и увернулся от кулачка домового. — Собрат мой. Только я родился таким, а его околдовала ведьма.

— Зачем околдовала?

— Чтобы приняла его к себе деревня оборотней, — буднично начал Кашкар, но голос его дрогнул. — Чтобы пойти за ним в логово и перебить всех беров до единого. А он к тому времени уж и семьей среди них обзавелся…

Злата охнула, прижимая ладонь к губам, и поморщилась от накатившей боли в плече. Рука плетью упала с постели. Татко придержал ее и уложил на место, бережно поглаживая.

— Страсти такие рассказываешь, — укоризненно бросил он Кашкару.

— Как есть рассказываю.

— А где Верба? — спросила Злата, надеясь втайне, что та не пришла. Кашкар посмотрел на Татко и поджал губы. — Значит, не явилась на зов князя?

— Не явилась.

— Понятно.

Тишина в Избе давила на уши. Хоть бы сверчок какой застрекотал, что ли. Злата смотрела в потолок, а по вискам текли горючие немые слезы, затекали в уши, скатывались за шиворот. «У многих в этой земле такие шрамы, а то и похуже» раздавались в голове князевы слова.

— Почему она плачет? — прозвучало вдруг грозно, и Кощей склонился над ней, утирая ладонью лицо. Злата горько всхлипнула и закрыла глаза, прижимаясь горящей щекой к большой прохладной ладони. Он потрогал ее лоб и обернулся на стоявшего у печи Кашкара: — Где Верба?

Волкодлак поджал губы и опустил глаза в пол. Кощей погладил Злату по волосам и выпрямился. Прошагав к двери, он кивнул оборотню и вышел. Кашкар последовал за ним. Они обсуждали что-то вполголоса, но Злата смогла разобрать лишь одно:

— Мерзавка! — воскликнул князь. Затем послышался глухой удар о стену и Изба задрожала. Сова под крышей встревоженно ухнула. Князь вошел в избу, вытащил из-под лавки свой черный сундук, открыл его и долго рылся, вытаскивая какие-то склянки. По полу покатилось что-то похожее на крупное утиное яйцо, только черное. Злата вздрогнула. Но князь поднял вещицу и небрежно бросил на свою лавку.

— Пойду я, пташка, — смущенно пробормотал Кашкар с порога. — Не хворай.

Кощей кивнул ему и подошел к Злате. Приподняв ее на постели, он откупорил маленький пузырек синего стекла и приставил к ее губам.

— Что это? — поморщилась Злата.

— Пей давай, — отрезал князь, но тут же добавил мягче, почти улыбаясь: — Живой водицей у вас называют.

Злата принюхалась. Пахла его «живая водица» прескверно. Тухлыми яйцами, которыми обкидывались дети, после половодья находя их под каждым кустом. Вся округа еще долго смердела после таких забав.

— Могу и силой залить, усмехнулся князь.

Она спешно припала губами к пузырьку, и князь влил в них жижу, похожую на сопли затянувшейся хвори. Еле проглотив, она открыла рот, ловя воздух, и Татко сунул туда горсть малины, сразу перебившей вкус зелья. Изба в тот же миг поплыла, погружаясь в темноту.

Пришла в себя Злата уже в дороге. Сидя в седле, она мотылялась из стороны в сторону, поддерживаемая одной рукой со спины. Другая рука держала поводья. На костяшках темнела спекшаяся кровь.

Черный конь трусил по темному лесу. Под копытами чавкало, а воздух пах сыростью, мхами и грибами. Плечо совсем не болело, но тело не слушалось, руки и голова свисали свободно. Снова погружаясь в темноту, Злата почувствовала только как рука крепче сжала ее и подтянула повыше.

Пахнуло перекопом и земляникой. Знакомый запах пробирался в самую голову, звучал легким ветерком. Перекоп, земляника и еще что-то тонкое, едва уловимое, за чем хотелось следовать, закрыв глаза. Незабудки.

Злата лежала среди цветов и зеленой травы на весенней полянке, окруженной клубящимся белоснежным туманом. Не в силах пошевелиться, она закрыла глаза и вдохнула поглубже. Кожу слегка припекало, будто она лежала на солнышке, а не в туманном лесу. Неужели до весны она дожила рядом с…

— Князя своего с порога погонишь? — полоснуло по ушам, и вокруг снова стало темно.

— А если и погоню, — отвечал низкий шершавый голос. — Кто меня осудит? Может, Берендей?