— Эх, у нас и черной ткани-то нет, — вздохнула она, усевшись на лавку. — Как такое подлатаешь?

— Мне оставь, — отозвался Татко с печки. — Не впервой.

Закинув рубаху домовому на полати, Злата заправила постель и принялась топить печь.

— Татушко, князь ведь из вежливости кашу мою ел? — грустно спросила она.

— Мне почем знать, — буркнул домовой уже с полатей, разглядывая дыру в рубахе. — А ты-то чего его кормить вдруг взялась с порога?

— Стряпуха сказывала, мол, для доброго мира надобно доброй каши поесть. Каша даже злейших врагов примирить может!

— Хитро, — одобрительно хихикнул домовой. — То-то он тебя той же метлой не погнал, как кашу почуял.

— Татушко, а князья, они что обычно едят? У нас ведь ни масла, ни дичи, ни мёда.

— Я, кроме нашего, князей не видал, а наш — что дают то и ест.

— Чудно́й, — хмыкнула Злата.

Снаружи заметно потемнело, будто туча набежала. Злата выбежала на крыльцо — и правда туча, грозовая, черная. За лесом громыхнуло так, что изба задрожала. Злата выскочила, схватила кощеево седло. Едва затащила его на крыльцо и бросила на сундук у порога. Еще раз оглядев золоченую вышивку, она подумала, что не сдалось этому князю ее серебро — коли выгнать захочет, так и не посмотрит ни на кашу ее, ни на плату. Снова громыхнуло, но уже поближе, и на избу обрушилась стена ливня. Злата затворила дверь от хлещущих струй и выглянула в окно. Вот вернется князь и придется сидеть тут с ним в четырех стенах, пока дождь не закончится — и не убежишь ни в лес, ни на реку. Хоть бы не возвращался.

Послышался топот копыт, а через мгновение в избу влетел мокрый Кощей. Вода ручьями стекала с белых волос, по белым рукам, по плоскому белому животу. Штаны облепили узкие бедра, прилипли к худым жилистым ногам. Татко подбежал к нему с чистым рушником. Утеревшись, князь три раза хлопнул в ладоши и из-под его лавки выдвинулся черный сундук, окованный железом.

Злата уже каждый закуток в избе обшарила, но этого сундука не видала. Впрочем, что взять с волшебной избы — она и вторую постель откуда-то выставила. Злата замерла, вспоминая сказки нянюшки. Был в тех сказках такой же черный сундук, что в черных цепях висел на черном дубе, в черном-черном лесу. Хранился в том сундуке черный заяц, в котором была спрятана черная утка, а в утке этой — черное яйцо. Не простое яйцо, а шкатулочка диковинная с золотой иглой. А на кончике иглы той была смерть кощеева! Много богатырей сгинуло в попытках найти смерть его, да вот он, живёхонек.

Сундук откинул крышку сам собой и сердце Златы на мгновенье будто остановилось, а дыхание застряло в груди. Во все глаза глядела она. Из темного деревянного зёва показалась черная тень, блеснула золотом и Злата вскрикнула, схватившись за шею. Кощей обернулся и поморщился. Поплыла из сундука к нему черная рубаха, с золотом расшитым воротом и сама налезла на поднятые руки. Только теперь поняла Злата, что пялилась на князя, как на торгу. Выскочив из-за стола, она бросилась на свою половину и задернула полог, который Татко заботливо повесил после утреннего происшествия.

Едва дыша, Злата сидела на сундуке у своей лавки и прислушивалась. На той стороне что-то бухнуло, скрипнуло, хрустнуло. Выглянув, Злата увидела, что Кощей, закинув ногу на ногу, лежит на своей лавке под яркой лучиной и с… книгой в руках. Настоящей книгой!

За окном бушевала непогода, а в печи потрескивали догорающие угли. В избе не было жарко, но отчего-то щеки горели. Выйдя со своей половины, Злата заглянула в котелок с крупой, громко звякнув крышкой, подкинула дровишек в печь, выглянула за дверь, зачем-то смела воду с крыльца. Усевшись за стол, громко вздохнула. Татко достал из сундука мешок, сел рядом и принялся перебирать горох.

— Есть что сказать, говори, — раздраженно спросил Кощей, даже не взглянув на Злату.

— Это всего лишь маленькая мышка, — примирительно пролепетала Злата, приняв свое самое грустное выражение лица.

— Мышка? — скривив лицо, спросил Кощей и посмотрел на Татко. Тот лишь пожал плечами, мол, сами разбирайтесь, я рубаху починил.

— Ага. Белёнушкой ее звать, — ответила Злата, поднялась из-за стола и подошла ближе, прислонилась к печи спиной, поглаживая ее теплый бок, глаза опустила в пол— А у твоего коня есть имя, княже?

Кощей нахмурился, оглядел ее с ног до головы и покачал головой, снова уткнувшись в книгу. Злате хотелось не мышь свою выгораживать, а метнуться к книге кощеевой, выхватить, разглядеть каждую страничку. Настоящие книги она не раз видала, но своих не имела. А те, что заимствовала у путешественников и купцов, переписывала в свои самодельные из грубой желтой кожи и с берестяными или деревянными обложками. Кощеева же книга красовалась темно зеленым переплетом и золотыми жуковинами на уголках, да небось еще и с лицами на светлых страницах. Такое богатство. Оно и видно, что княжеская вещица! Даже неловко о такой спрашивать.

— Если хочешь, я придумаю твоему коню имя, — предложила Злата, исподлобья разглядывая книгу. — Черныш. Или нет, Уголёк…

— Его зовут Надысь, — отрезал князь и, захлопнув книгу, отложил в сторону. Злата проследила за ней и зацепилась взглядом. Сев на постели, Кощей строго посмотрел на Злату и вздохнул. — Незачем давать имена всем подряд, ты все равно здесь не задержишься.

— Княже, — подал голос Татко, увидев как побледнела Злата, но суровый взгляд Кощея не дал ему продолжить. В избе повисла тишина. Даже огонь в печи будто присмирел. В груди у Златы противно заныло. Вот оно. Лучше б в жабу обратил.

— Никуда я не уйду, княже, — тихо, но твердо ответила она, высоко подняв голову и опустив глаза. — Нечистыми своими помыкай, а я тебе не чернавка какая…

— Вижу, что не чернавка, — перебил Кощей, устало оглядев ее. — Сразу приметил платье твое и обереги. А то, что со своей казной пришла — оно и видно, что господская дочка в бегах.

Вспыхнув, Злата не нашлась что ответить, и посмотреть князю в глаза не посмела. Схватила ухват и, стиснув зубы, поддела котелок со стола. Татко услужливо отодвинул печную заслонку и она поставила кашу к огню. Слезы жгли глаза, но Злата быстро-быстро моргала, чтобы они не брызнули — иначе не остановить. Управившись с ужином, она села у окна за пологом и поманила к себе Белёнушку. Угостила мышь орешком и зашептала ей:

— Нас Изба-матушка приняла, а этот нам не указ.

Мышь согласно закряхтела и обняла златину руку. В тот же миг с другой половины раздался громкий хруст и всплеск воды, будто в кадку с водой бросили камень. Татко заохал. Выглянув, из-за полога, Злата увидела стоящего у постели Кощея. Мокрый и растерянный, он держал книгу на вытянутой руке и смотрел в потолок. Над ним меж бревен зияла щель из которой прямо на лавку лилась вода. Едва сдержав смех, Злата скрылась за пологом и погладила стену. Дождь закончился, за окном посветлело, как и на душе у Златы. Главное, книга не пострадала!

Вечеряли молча, Кощей хмурился, но отчего-то не казалось Злате, что так уж и плохо все, раз уж есть у нее заступник.

Следующий день начался со стука молотка на крыше. Выйдя во двор, Злата увидела Кощея, оседлавшего охлупень. Он хмурился, бросая рассохшиеся серые досточки дранки за избу — к дровам. Видать не рад домостройничать, а больше и некому. Домовой-то наружу не ходок. У стены стояла лестница, а под ней горка новых гладких дощечек. И когда успел настругать.

Вдруг изба задребезжала и, ощетинившись дранкой, вздрогнула так, что Кощей не удержался и полетел вниз. Зацепившись рукой за причелину, он повис, ругаясь сквозь зубы. Прыгнул, но не удержался на ногах и упал на спину, прямо к ногам Златы. Молоток, что с грохотом покатился с крыши следом, воткнулся в землю аккурат у Кощея меж ног. Злата склонилась над ним, подбоченясь, и улыбнулась.

— Помощь нужна, княже?

Мышка на плече Златы громко пискнула. Кощей встал и отряхнулся. Рукав рубашки почти оторвался, а на штанине висел вырванный треугольник. Посмотрев Злате в глаза, он нахмурился еще больше и протянул руку. Злата замерла не в силах и вздохнуть. Проследив одними глазами как рука тянется куда-то к ее уху, девушка зажмурилась и услышала звонкий щелчок пальцев. Белёнушка заверещала. Открыв глаза, Злата увидела лишь спину Кощея. Мышь истошно пищала, вцепившись в плечо, и била хвостиком. Злата сняла ее с плеча и осмотрела — вроде цела, а чего-то возмущается.