— Держи ее! Лови!

Резво перепрыгнув с крыши клети на крышу амбара, девица в белом платье пробежала по коньку и вскарабкалась на частокол. Оглянувшись на терем, она прыгнула в темноту. Только золотые волосы сверкнули.

Из окошка светелки выглянул седой бородатый муж.

— В погоню! — гаркнул он, потрясая кулаками. — Вернуть окаянную!

Рядом с ним запричитала румяная женщина в красном сарафане. Хватая его за локти, она умоляла поберечь сердечко отцовское.

— Цыц, женщина! — взвизгнул тот и скрылся в светелке.

По двору заметались холопы, седлая коней для господских сынков, что торопливо натягивали сапоги и подпоясывались. Собаки поскуливали в предвкушении погони. Ворота отворились, и трое молодцев, один другого краше, ускакали в темень, размахивая горящими светцами.

— Возрадуйся, Златушка! Батюшка расстарался. Тьфу! — бубнила под нос девица, широко шагая по темному берегу реки и изредка оглядываясь. На поясе позвякивал мешочек с серебром, а под мышкой приятным грузом устроился сверток с хлебом и сыром. Невелика поклажа, да быстро не побегаешь с такой.

— Эй, Златка, подобру выходи! — слышались окрики братьев, будто разом со всех сторон. — Всё одно сыщем!

Голоса и топот лошадей разносились в тихой ночи, но собак не было слышно. Видать, пожалели братцы беглянку — не спустили злющих охотничьих псов. В темноте метались желтые огоньки, а над ними сверкали звезды. Благо, ночь безлунная, а то и без собак сыскали бы вмиг!

Стукнувшись босой ногой о что-то, Злата беззвучно взвыла и осела на землю.

— Возрадуешься тут! — сдавленно прошептала она, шаря руками вокруг себя. Нащупала прохладное сухое дерево. Лодка!

Весла в лодке не нашлось, но дно было выстлано сеном. Раскидав верхний слой, Злата улеглась и свернулась калачиком. Горло сжалось до боли, а на глаза набежали горючие слезы. Зарывшись лицом в душистую сухую траву, она тихо всхлипнула:

— Возрадуешься тут…

Ночной воздух оседал росой на сено и волосы, кусался влажной свежестью реки. Звезды поблескивали в вышине. Злата потянулась, шурша сухой травой, и услышала всплеск воды. Сев в лодке, разглядела в полутьме лишь заросли рогоза, что покачивал пухлыми шишками. Не растет рогоз вдоль берега Светыни рядом с домом. Видать, унесло лодочку течением, пока она спала, вдоволь наревевшись. Злата огляделась. Ни огоньков, ни голосов. Только сизые лохмы тумана тянутся над черной водой да рогоз шуршит.

Хватаясь за заросли, громко пыхтя и отдуваясь, она подтянула лодку к берегу. Выбралась на сушу и на всякий случай вытащила и лодку из воды. Походила, позаглядывала в чащу, что к самой воде подступала, да и села снова в лодку — рассвета дожидаться, а то по незнакомой чаще ночью ходить, можно и ноги переломать. Над головой ухнула сова, с другого берега эхом отозвалась ее сестра. На нос Злате упало белое перо. Жесткое, грубое — не такое каким нянюшка набивала ее перины там, дома. Поёрзав в колючем сене, Злата вспомнила свою светелку — чистую, уютную, с теплой постелью. Вспомнила книги и украшения, что делала своими руками. Будто в прошлой жизни это все было.

Двадцать лет порхала она позолоченной стрекозой среди братьев, горя не знала. Баловали ее всем семейством, ни в чем не отказывали. По лесу бегать от зари до зари? Бегай дитятко! Грамоте обучиться? Вот тебе учитель переезжий. Обереги отливать из серебра? Договоримся с ковалем! Замуж не торопить? Так кто ж торопит — живи, батюшку радуй. Да всему конец приходит.

— Возрадуйся, Златушка, — ласково приговаривала нянюшка на ухо вертлявой девице, заплетая ее непослушные волосы в косу. — Благодари батюшку свого.

Высунув язык от старания, Злата то и дело уворачивалась от пухлых рук женщины. Отрывая головкипупавкам, аккуратно укладывала меж ровных листов бересты. Управится, поставит стопочку под тяжелый камень, а когда цветы высохнут, зальет их холодным стеклом — будут подвесы, жуковинья и бусины на зависть всем девкам в округе. А как молва прокатится, так и продать можно будет! Серебро Злата копила на случай, если вдруг позволит ей отец отправиться в город вместе с братьями. Купит себе новых книг и заветные чернила, что иноземные умельцы из морских гадов добывают. Ими хоть пиши, хоть расписывай — ровненько ложатся, не размазываются.

Закрепив толстую косу красной лентой, нянюшка взяла стопку бересты из рук Златы и убрала на стол. Девушка тяжело вздохнула и встала с лавки, расправляя волошковый сарафан, расшитый белыми колокольчиками. И зачем так стараться, когда на вечерках одни тупицы собираются, что даже загадок ее ни разу не разгадали?

— Ох, Златушка, — прижав пухлую руку к губам, всхлипнула женщина. — Счастлива скоро будешь! Батюшка Мирон расстарался-то.

Не сразу поняла Злата о чем нянюшка любимая речи ведет. А оно вон как получилось. И не денешься никуда от воли отца. Хоть в петлю, хоть в бега, а в доме родном не останься!

Злата поежилась в сене, растерла руки и плечи ладонями. Вздохнула, вспоминая как обозлился на нее батюшка и закончилось ее счастливое девичество. По селу прошелся слух, что собралась дочка купца Мирона за море ехать — изучать языки иноземные. То она зачем-то ляпнула братнему дружку, мол, пять языков выучишь, так и пойду за тебя. И добавила напоследок, что туп он, как вол тягловой, раз даже на родном языке не выучился писать, хоть и родился вперед нее. На том-то батюшкино терпение и полыхнуло синим пламенем, что последних женихов она распугала.

— Не пойду замуж! — раскрасневшись, голосила Злата. — Не пойду!

— Спрашивал бы тебя еще кто! — голосил в ответ такой же красный отец, едва уворачиваясь от коробов и книг. — Только и слышно: Златка Миронова то одно учудила, то другое. У матушки твоей, Марьюшки, упокойте ее боги, в твоих годках уж трое сынков народилось!

— Вот их и выдавай, коли охота! Не пойду за старосту!

— А за кого пойдешь? — ярился отец, топая ногой. — К тебе своей волей никто и не сватается уж. Благодари, что не старик! В былые времена такую егозу опоили б да отправили Костлявому в подношенье…

— Ну и пусть! — еще громче топала ногой Злата. — С тобой останусь, а коли погонишь, так и по миру пойду. Да хоть бы и к Кощею подношеньем!

Нахохлившись как петух под дождем, отец было открыл рот, да протопал к двери и, со всей одури хлопнув ею, приказал кому-то снаружи стеречь непослушную дочь. Нянюшка же поскреблась и тихо всхлипнула:

— Счастлива будешь, доченька. У Вышаты дажеменьшицы в шелках ходют да пряники медовые цельный день жуют!

— Будешь тут счастлива, птицей в клетке золотой! — пробубнила Злата и метнула в дверь пуховую подушку так, что перья полетели.

Ох и зла она сама была тогда! На нянюшку, что загадками говорила про счастьице скорое. На батюшку, что вдруг заулыбался сытым котом да все усы на палец накручивал, поглядывая на дочь. Сговорили за ее спиной! И за кого? За старосту, который каждое лето новую жену в дом приводил. Ясно дело, не венчался он с ними, а люди все равно женками их кликали. Жениться взаправду староста Вышата хотел на девице себе под стать. Чтоб пусть не боярская дочь, да не меньше купеческой! В селе таких было всего две — Злата и сестра старосты. Когда Злату только начали невестить, батюшка желал выдать ее за какого-нибудь городского молодца ненамного старше ее. Да так вышло к большой обиде отца, что кроме старосты ее уж никто к двадцати годам и не хотел.

Злата сжала кулаки и зубы. Сдунуло все теплые воспоминания о доме, о детстве и отрочестве беззаботном. Не зря убежала она, не зря! Вздохнула, Злата повертела в замерзших пальцах совиное перо. Рассвет все не торопился. От дома в обе стороны вдоль реки на много верст жили люди, а лес таким густым не был. Коли унесло ее рекой так далеко, так и солнце уже должно показаться на той стороне, но небо за лесом даже не посветлело.