Драгович медленно поднял тяжелый взгляд на вошедшего, отложил огрызок химического карандаша и с хрустом потянулся в расшатанном кресле:

— Дюбуа. Значит, Крид не наврал, вытащил-таки тебя из парижских канав. Я думал, ты там окончательно сгнил в обнимку с дешевым пойлом.

— И тебе не сдохнуть, Эдин, — Шрам спокойно прикрыл за собой дверь, подошел к столу и с глухим стуком поставил приклад пулемета на пол, прислонив тяжелый барабан к ножке массивного дубового сейфа. — Гляжу, ты всё так же обустраиваешь уют. Пара мешков с песком, вонь тухлого табака и вид на кладбище. Прямо как под Сараево в девяносто третьем.

— Под Сараево было теплее и бабы стоили дешевле, — буркнул босниец, придвигая к себе помятую железную кружку и шумно отхлебывая холодный чай. Глаза коменданта мазнули по винтовке за спиной француза, затем по короткому РПК-16 с барабаном и подствольником. В единственном зрячем глазу ветерана мелькнуло скупое одобрение: — Гляжу, новенькие пластмассовые погремушки от бельгийцев ты брать не стал. И правильно. У них от здешней пыли затворные рамы клинит после трех очередей. «Маузер» — вещь надежная. Если ствол не погнешь об чью-нибудь дурную башку, еще твоих внуков переживет.

— Я пришел сюда не воспоминания ворошить, Эдин. Курт сказал, у тебя есть срочная работа, под которую Крид выделил отдельную графу в бюджете.

Босниец помрачнел, полез под стол и с тяжелым металлическим стуком бросил на карту плоскую металлическую коробку с полевым планшетом. Экран устройства тускло светился зеленоватым светом, отображая спутниковый снимок северо-восточного сектора — полосу глухих буреломов на стыке Мертвого города и Рыжего леса, испещренную багровыми значками высокого аномального риска.

— Работа есть, — глухо заговорил Драгович, доставая из кармана пачку дешевых папирос без фильтра и чиркая спичкой о крышку цинка. — И за нее платят столько, что можно купить половину этого вшивого гарнизона со всеми потрохами. Но и сдохнуть там проще, чем поскользнуться на собственном дерьме. Заказ срочный, пришел напрямую из мобильной лаборатории ученых на Янтаре. Эти очкарики готовы отдать полугодовой бюджет исследовательского сектора, лишь бы кто-то снял с них головную боль.

— Ближе к делу, — бросил Пьер, садясь на свободный снарядный ящик у стены и вытягивая уставшие ноги. — Кого надо спустить на дно? Конкурентов? Дезертиров из внутреннего периметра?

— Если бы конкурентов… — комендант выпустил под потолок струю вонючего серого дыма. — С людьми воевать просто: пулю в лоб или гранату в форточку, и вопрос закрыт. Тут история почище. Три недели назад на северных просеках объявился шатун. Обычный бурый медведь, только размером с армейский бронетранспортер. Видать, попал под жесткий Выброс где-то в глубине болот, сдох, да не до конца. Зомбированная падаль. Мозгов ноль, инстинктов ноль, боли не чувствует вообще, прет по прямой сквозь сосняк, как бульдозер.

Шрам скептически приподнял бровь:

— И ради мертвого медведя яйцеголовые подняли на уши Синдикат? Эдин, ты меня за кого держишь? Обычного зомби-мутанта пара пулеметчиков на блокпосту разберет на запчасти за полминуты. Дай мне три ленты с бронебойными пулями и координаты его лежки, к вечеру приволоку его уши на веревочке.

— Не перебивай, сержант, если не хочешь закончить как группа Брауна, — жестко осадил его босниец, постучав желтым ногтем по экрану планшета. — Браун тоже думал, что идет на обычную сафари-прогулку. Взял четверых парней, тяжелые стволы, пошел на перехват. Вернулся один Браун. Без левой ноги, с разорванным животом и полными штанами кровавого поноса. Прожил в лазарете сорок минут, успел только прохрипеть в диктофон, что по этой твари стрелять обычным свинцом — всё равно что горохом в танк плеваться.

Драгович нажал кнопку на корпусе планшета, выводя на дисплей серию смазанных, зернистых снимков, сделанных с разведывательного беспилотника.

Пьер подался вперед, вглядываясь в экран. Зрелище было омерзительным даже для человека, привыкшего к африканским гниющим траншеям.

На фотографии был запечатлен гигантский самец высотой в холке под два с половиной метра. Шерсть на звере почти полностью вылезла, обнажив серую, струпьевидную плоть с зияющими язвами, сквозь которые отчетливо виднелись почерневшие ребра. Но самое жуткое заключалось в другом: тело чудовища местами покрывали уродливые, оплавленные наросты, напоминавшие корку застывшего вулканического шлака вперемешку с битым стеклом. Из развороченного бока твари, прямо из гниющего мяса, пульсировало мутное янтарно-оранжевое свечение, а вокруг морды воздух заметно дрожал, как над раскаленной асфальтовой трассой в июле.

— Что это за дрянь? — нахмурился Дюбуа.

— У этой скотины развился аномальный жор, — медленно пояснил комендант, зажимая папиросу в углу рта. — Ученые говорят, у него после пси-удара напрочь замкнуло пищеварительную систему. Обычное мясо он не жрет, дохнет от голода, но органику поддерживает радиация. Тварь научилась вынюхивать аномальные очаги. Раскапывает «жарки», лезет мордой в «гравиконцентраты» и жрет артефакты целиком. Заглатывает гравитационные сгустки, термические камни, химические кристаллические образования. Желудок у него превратился в чертов ядерный реактор.

Шрам тихо присвистнул, потирая рубец на скуле:

— Ходячая бомба на четырех лапах.

— Именно, — кивнул босниец. — Артефакты внутри него не перевариваются, они там варятся в радиоактивной желчи, вступают в реакцию и насыщают ткани аномальной энергией. Шкура у него теперь спеклась с гравитационным шлаком, кости стали прочнее легированной стали, а удар лапы разносит кирпичную стену в щебень. К тому же вокруг него фонит так, что обычный счетчик Гейгера сгорает за пять минут на дистанции в тридцать шагов. Если эта тварь выйдет к внешним кордонам или врежется в стационарный блокпост, будет катастрофа. Но яйцеголовым плевать на блокпосты. Им нужны его потроха.

— Желудок?

— Всё подбрюшье целиком, — подтвердил Эдин. — Внутри этой туши сейчас болтается минимум десяток чистых артефактов высокой плотности, спекшихся под давлением и пси-полем. Плюс образцы мутировавших тканей. Корпорации заплатят за этот биоматериал золотом. Условия простые: ты находишь шатуна, валишь его наглухо, вспарываешь брюхо, пакуешь артефакты в свинцовые контейнеры и срезаешь шкуру с загривка для анализов. Саму тушу потом сожжем термитами на месте.

Пьер поднялся, закинул ремень пулемета на плечо и проверил фиксацию ножен на бедре. Дело пахло скверно, очень скверно — такие контракты обычно выписывали тем, кого не жалко пустить в расход ради научного отчета. Но в глазах наемника уже зажегся тот самый холодный, расчетливый огонек охотника, который не могла погасить никакая радиация. Это была настоящая добыча. Опасная, смертоносная, не прощающая ошибок.

— Сколько на кону? — коротко спросил Дюбуа.

— Восемьдесят тысяч евро чистыми на группу, — отчеканил Могильщик. — Плюс четверть от оценочной стоимости найденных артефактов после лабораторной экспертизы Синдиката. Патроны, гранаты и свинцовые боксы спишу по нулевой ставке со склада снабжения.

— Мне нужны люди, Эдин. Одному там делать нечего: пока я буду наводить оптику, эта гора мяса намотает мои кишки на ближайшую сосну.

— Бери кого хочешь из свободных ветеранов на первом ярусе, — босниец махнул рукой в сторону двери. — Только сопляков не трогай, не трать казенные бинты. Возьми голландца ван Дейка с его тяжелым пулеметом, он спокойный как труп. Можешь дернуть Бранислава, он в лесах под Вуковаром волков голыми руками душил, повадки зверя знает лучше любого егеря. И Докера прихвати, у него гранатомет пристрелян так, что мухе яйца с пятидесяти метров оторвет.

— Годится, — Шрам повернулся к выходу, но у самой двери притормозил и бросил через плечо: — Если мы не вернемся к полуночи, Эдин, сожги мои вещи в схроне. Не люблю, когда чужие лапы роются в моем железе.

Комендант криво усмехнулся перекошенным ртом, затушив окурок о край гильзы: