Лишь когда практически полностью стемнело, нам всё-таки повезло — в сарай заглянул какой-то совсем ещё молоденький офицер, по крайней мере мне так показалось, и, увидев продрогших бедолаг, кутающихся в мокрые шинели рядом с входом, поинтересовался:
— А вы кто такие?
— Обозники мы, — пояснил Иван. — Раненых в Инкерман возили, да под дождь попали, так и остались тут.
— Понятно, — сказал парень. — А ну вставай, идём за мной.
Форма у этого офицера показалась мне абсолютно незнакомой, по крайней мере, прежде я ничего подобного не видел. Хотя я явственно различил во тьме пару элементов, которые раньше видел на казаках или, может, в районе Кавказа. Что-то, по крайней мере, она мне точно напомнила. По внешнему виду определить чин офицера не представлялось возможным, но командовал он достаточно уверенно, и спорить мы не стали. Молча поднялись, прихватили свои пожитки и поспешили за ним, стараясь не отставать, потому как он перемещался практически бегом — видать, тоже не хотел сильно промокнуть.
Буквально спустя пару минут он добежал до одной из палаток, после чего сразу же нырнул под полог входа. Мы тут же последовали его примеру и сразу же оказались словно в другом мире: здесь было тепло, в центре располагалась самодельная буржуйка, в которой весело потрескивали дрова, на центральном колу висел небольшой масляный или керосиновый фонарь, закрытый стеклянными дверками от ветра, а в верхней части печи размещался закопчённый котелок, в котором что-то варилось. Вокруг печи сидели и разговаривали с десяток человек самых разных возрастов. Здесь можно было увидеть и довольно молодых парней, ровесников тому, который привёл нас сюда, и уже взрослых степенных мужиков, разменявших, по меньшей мере, пятый или шестой десяток. Они сразу же повернули головы в сторону входа, оторвавшись от разговора, и уставились на нас.
— Вот, — пояснил паренёк. — Бедолаг обозных увидел, под дождь попали, да надумали среди раненых ночевать. Решил доброе дело сделать, кровом поделиться. Надеюсь, батька, не осерчаешь?
Тот, к кому он обращался, довольно невысокий и я бы даже сказал худощавый мужик, выглядящий старше всех остальных, смерил нас внимательным взглядом и вдруг неожиданно по-доброму улыбнулся.
— Це добре, сынку. Негоже типла ховати, — с характерным говорком и явным украинским акцентом проговорил он. — Садись, хлопцы, места всем хватит.
— Спасибо, — отозвался я, догадываясь, что нам только что разрешили тут остаться, и, судя по всему, сделал это старший в этой группе. Его расстегнутая форма имела более богатые знаки различия, хотя, честно говоря, в тонкостях я особо не разбирался.
Мой спутник снял с головы форменную кожаную фуражку, лишь по какому-то недоразумению считающуюся уставным головным убором, а сейчас размокшую и отяжелевшую, и, к моему удивлению, поклонился, чем вызвал взрыв смеха среди сидящих.
— Да ты, солдат, спину не ломай, чай не на параде. Садитесь. С кормёжкой сейчас не очень, так что узвару попьём да спать будем, — хохотнув, пообещал один из мужиков.
Мы синхронно решили не заставлять просить себя дважды, тем более я действительно порядком замёрз и хотелось оказаться поближе к такой тёплой и манящей буржуйке. Сняв с себя промокшую шинель, я уселся и, по примеру остальных, взял её в руки и вытянул поближе к источнику тепла, от чего она практически сразу начала слегка парить, при этом, на мой взгляд, несколько попахивая. Но, судя по всему, здесь этим никого было не удивить.
Мужики продолжили прерванный разговор, нимало не стесняясь нашего присутствия, а я предпочёл внимать, ловя каждое слово. Как оказалось, нам повезло попасться на глаза одному из пластунов, чей отряд и размещался в этой палатке. Кто это такие и чем они примечательны, я, честно говоря, не имел никакого представления. Но очень быстро из разговоров понял, что эти ребята, во-первых, были совершенно очаровательны своей простотой и добродушием, а во-вторых, оказались близки мне по духу, так как, насколько я понял, основным родом их деятельности являлась разведка. Они сидели и травили байки, рассказывая разные истории, которые с ними приключались, делились деталями последних вылазок, дружно хохотали над какими-то особо уж смешными, по их мнению, моментами, ну и, конечно, хвастались своей удалью. А похвастаться тут реально было чем — я аж заслушался, не веря своим ушам.
Как оказалось, тот дедок, который разрешил нам остаться, был тут действительно за главного и, несмотря на возраст, наравне со всеми участвовал в операциях по проникновению на вражеские позиции, краже пленных и самых разнообразных диверсиях. Слушая эти рассказы, я невольно проникся духом лихой бесшабашности, которая буквально витала в воздухе. Эти ребята, мне кажется, не боялись ни Бога, ни чёрта и вообще не думали о смерти. Сами себя они называли пластунами и причисляли к Донскому казачьему войску.
Постепенно мы согрелись и даже немного обсохли. А через некоторое время один из казаков достал откуда-то массивный деревянный ковш и зачерпнул варево из котелка, после чего протянул его есаулу Даниленко, именно так звали командира этого подразделения, и тот, отпив, пустил предмет по кругу. Когда очередь дошла до меня — я вообще разомлел, почувствовав пряный запах какого-то ягодного компота. Уж где они раздобыли ингредиенты, я не знаю, но это было очень вкусно. После нескольких недель сырой воды этот узвар показался мне самым настоящим нектаром, а внутри сразу стало как-то хорошо и благостно.
Плавно перетекая с темы на тему, казаки то обсуждали противника, то рассказывали истории, то делились последними новостями, которые слышали накануне. Шёл уже второй или третий час ночи, а они всё болтали и болтали. И вскоре я понял почему — оказывается, свои вылазки они осуществляли в основном ночью, отсыпаясь днём, но сегодня непогода помешала их планам, так что они попросту коротали таким образом время.
В какой-то момент я вдруг отчётливо ощутил, что то, чем я в данный момент занимаюсь, оказавшись в интендантской роте, мне ну совсем не нравится. Я всё-таки воин, умею думать и вести достаточно грамотные боевые действия — не тот у меня склад характера, чтобы с ранеными и трупами воинскую повинность отбывать. Вот с этими парнями я бы в разведку пошёл. Было в них что-то такое настоящее, человеческое. Я не мог сказать, что те солдаты, с кем я прожил последнюю неделю, даже тот же Иван, чем-то плохи, он честно тянул свою лямку уже десять лет, с тех пор как его рекрутировали восемнадцатилетним пацаном, но здесь я чувствовал родные души и своё призвание.
Постепенно я осмелел, понимая, что в этом кругу все равны, и начал осторожно интересоваться их историей: откуда они появились, как давно воюют и почему выбрали именно такой путь. Мужики охотно отвечали на вопросы, сразу чувствовалась гордость за свой образ жизни, и мне ещё больше захотелось остаться рядом с ними. Правда, на мой прямой вопрос: есть ли возможность влиться в их ряды? — есаул рассмеялся, пояснив, что я буду для них только обузой, а их науке надо обучаться сызмальства. Продолжать и настаивать я не стал, понимая, что в чём-то он прав. Я солдат и в данный момент приписан к определённому подразделению, а перевод, даже чисто формальный, это, как-никак, долгая и сложная бюрократическая процедура. И если я вдруг решу стать пластуном без соответствующего дозволения, подкрепленного документом, то в той же интендантской роте меня посчитают дезертиром, что в конечном итоге закончится либо поркой, либо шпицрутенами, либо возвращением в арестантскую роту, либо всем этим по очереди.
Постепенно разговоры улеглись, и мы, понимая, что спать нам осталось не так много, заняли предложенные нам места и практически сразу заснули.
А утром нас растолкали, и мы, поблагодарив за ночлег, отправились проверить, как себя чувствует наша лошадь. Дождь прекратился, и надо было выдвигаться в обратную сторону, несмотря на всё ещё непросохшие лужи и труднопроходимую дорогу. Используемую в качестве подстилки солому из телеги пришлось выкинуть — она промокла, благо хоть лошадь догадались спрятать от непогоды под небольшим навесом возле коновязи. Иван довольно быстро впряг её обратно в телегу, и мы, немного подождав фельдшера, загрузили ещё одну партию раненых и не спеша покатили по направлению к Инкерману.
