И снова я начал смотреть на уже знакомые места, в который раз судьба забрасывает меня в это место… Однако вскоре мы оставили его позади и поехали в сторону Северной стороны. Дорога пролегала по совсем не обжитым местам, хотя в моё время здесь всё было густо усеяно жилыми постройками. Только на подъездах к пристани стали появляться признаки цивилизации — сначала чахлые деревянные сараи, а потом и вполне приличные каменные дома. А вот когда я оказался возле самого причала, там, где когда-то садился на пассажирские катера, то совсем это место не признал. Здесь располагался небольшой форт с несколькими орудиями, направленными в сторону моря и деревянный настил на вбитых в дно сваях с множеством небольших лодок, привязанных возле него. Корабли сюда, само собой, пристать не могли, а вот для более мелких судов эта бухточка вполне оказалась приспособлена.
Практически подъехав, я растормошил фельдшера, чтобы он проснулся и указал, куда именно нам следует направить телегу. Ехать пришлось медленно и аккуратно, дабы не создавать лишних трудностей для лошади — тормозов у этого транспорта не имеется, а спускаться приходилось по достаточно крутому склону, ещё и животину приходилось придерживать, потому как она норовила споткнуться на дороге, мощёной грубыми камнями. И благо, что Игнатьев действительно оказался знаком с гужевым делом, и мы без происшествий смогли добраться до места назначения.
Здесь находился довольно длинный и объёмный, квадратов на триста, сарай, больше похожий на какой-то склад. Рядом с ним располагались уже знакомые мне палатки, а между ними туда-сюда сновали солдаты и матросы. Этих легко было отличить по специфической одежде и, как бы так помягче выразиться, более залихватскому виду, что ли. Было видно, что они всячески пытаются противопоставить себя солдатам, которые вынуждены достаточно строго соблюдать устав в части ношения формы одежды. Эти ребята и головные уборы носили на затылке, и вели себя разухабисто. Но присматриваться особо времени у нас не было, перед нами стояла конкретная задача, поэтому Иван развернул телегу таким образом, чтобы нам легче было грузить тела пострадавших бойцов.
Через пару минут скрывшийся внутри сарая фельдшер вышел наружу и поманил нас рукой. Оказавшись в этом пропахшем кровью, смертью и нечистотами месте, я с трудом подавил тошноту. Как и в полевом госпитале, в который меня доставили после ранения, никто особо не заботился о чистоте, и вонь здесь стояла страшная. Паренёк указал нам на нескольких раненых солдат, коротко переговорил с какой-то сестрой милосердия, и мы принялись за работу.
Всего в телегу удалось загрузить пятерых бойцов, больше просто не влезло, хотя нам и пытались всучить ещё нескольких человек. Все они имели различные повреждения, как правило, рук и ног. Иногда попадались парни с перевязанными головами, но это было редкостью. И в общем-то ничего удивительного в этом не было, скорее всего, тяжелораненых просто не успевали довезти сюда, наверняка плохо или вообще не оказывали помощь на месте, да так и оставляли на поле боя или хоронили поблизости от того места, где бедолаг настигала смерть.
Закончив погрузку, мы двинулись обратно. Правда, теперь пришлось идти пешком, да ещё и часть дороги подталкивать сзади телегу, особенно на подъёмах. Было непросто, но мы справились. А в Инкермане, как оказалось, уже успели соорудить нечто вроде самой настоящей больницы или госпиталя, использовав для этого чей-то довольно просторный и, надо сказать, достаточно красивый двухэтажный каменный дом. Здесь нам уже помогли с разгрузкой, и мы сразу двинулись в обратный путь.
За этот день нам удалось сделать всего две ходки, и, честно говоря, я устал как собака. Да и ноги от пройденных за день двадцати километров знатно гудели. Благо хоть с обувью у меня проблем не наблюдалось. Тут надо сказать, что сапоги, которыми меня снабдили, были полностью кожаными и достаточно удобными. И хоть поначалу я переживал, что новая обувь сотрёт мне ноги до кровавых мозолей, этого, как ни странно, не произошло. А вот рана на моей ноге всё ещё продолжала достаточно сильно ныть, видимо, такие нагрузки ей были ещё не по силам. Но жаловаться мне тут было некому и пришлось, сжав зубы, терпеть.
Иван, как более опытный, взялся приготовить ужин и за полчаса сварил вполне съедобную похлёбку из солонины и всё той же перловой крупы. Уж не знаю, почему нам выдавали только её, хотя, находясь в пункте постоянной дислокации, там, где мы грузили самое разнообразное имущество, я точно видел массу других продуктов. Но, скорее всего, они предназначались старшим чинам, а нам, сиволапым, предоставлялась возможность давиться только опостылевшей кашей.
Спать мы легли прямо в телеге, попросту застелив её свежей соломой, благо этого добра с лихвой удалось раздобыть на конюшне, расположенной неподалёку от госпиталя. Я надеялся увидеть здесь своего знакомого доктора Пирогова, по протекции которого я и оказался в интендантской роте, но, судя по всему, он так и остался в том полевом лагере или в город поехал — кто его знает…
Поднялись засветло, умылись водой из бочки, и я уже думал, что мой спутник займётся приготовлением завтрака, но он хитро подмигнул мне и, подхватив котелок, куда-то убежал, чтобы вернуться минут через пятнадцать с уже готовым провиантом. На мой вопрос, где он умудрился разжиться харчами, он пояснил:
— Кухня тут имеется, вот я и «встал на довольствие», так сказать, ха-ха. От них не убудет, да и мы время зря не потеряем.
Мне осталось только пожать плечами и, молча, достав ложку, приняться за еду. Надо сказать, что ужин у Игната получился лучше, видать, готовил для себя и с душой.
За второй день мы успели сделать ещё три ходки, хотя под вечер погода начала портиться и начал накрапывать мелкий дождик, превращая дорогу в липнущее к сапогам и колёсам месиво. На этот раз после ужина спать легли уже под телегой, и, честно сказать, я порядком продрог, но пытаться найти хоть какой-то уголок в госпитале с крышей над головой — вообще казалось фантастической идеей, потому что буквально каждый квадратный метр занимали койки, причём двухъярусные. Но что самое скверное — и здесь операции производились прямо в палатах, да и запахи стояли примерзкие. Мне кажется, он преследует меня везде, где бы я не оказался.
Осень постепенно вступала в свои права, ночи становились холоднее, и я с тоской думал о том, что уже очень скоро, если так всё и будет продолжаться, я попросту околею, если хоть что-то не изменится.
А утром всё пошло по-прежнему плану, опять завтрак, и снова мы едем на телеге, которую упрямо тащит понурая лошадка. За ночь дорога ещё сильнее размокла, и скорость нашего передвижения снизилась, но, тем не менее, первую ходку мы смогли завершить без особых проблем. А вот когда мы второй раз, уставшие и заляпанные грязью по колено, спустились к причалу, зарядил ливень. Причём дождь стоял буквально стеной, так что и думать нечего было о том, чтобы пытаться куда-то выехать. С холма стекали настоящие грязевые потоки, и даже если бы мы очень захотели, то вряд ли бы нам удалось затащить телегу наверх.
В общем-то, внутри теплилась вера в то, что этот потоп не продлится долго. Правда, к сожалению, надежды не оправдались. Судя по всему, природа решила как следует напоить иссохшуюся за длительный период засушливого лета землю и поливала не переставая до самого вечера. Моему товарищу удалось укрыть под небольшим навесом только лошадь, и то, пока он этим занимался, промок до нитки.
Постепенно небо темнело, и стало понятно, что никуда сегодня мы выехать уже не сможем. Хотя по идее после этого рейса мы должны были двигаться в расположение интендантской роты, но не срослось, и пришлось думать, как устраиваться на ночлег. Размещаться под телегой означало промокнуть до нитки, а то и заработать воспаление лёгких — последнее даже скорее всего, поэтому пришлось укрыться в том же ангаре, где и размещались раненые. Фельдшер, по всей вероятности, нашёл среди своих коллег тех, кто согласился приютить его у себя, а мы оказались предоставлены сами себе. И ведь даже костёр развести не могли: во-первых, поблизости не было дров, а во-вторых, в помещении, заполненном ранеными, это выглядело бы как самое настоящее издевательство. Поэтому пришлось ужинать куском солонины и давиться хлебом, запивая всё это дело сырой водой из фляги под аккомпанемент стонущих, периодически сыплющих проклятиями, а то и агонизирующих солдат.
