Закончивший утренний обход доктор появился после восхода, окликнул меня и кивком пригласил пройти в занимаемое им жилище. Я послушно поднялся и направился следом. Николай Иванович не стал ходить вокруг да около. Вид у него, надо сказать, был очень уставшим, похоже, что, в отличие от меня, ему совсем немного удалось отдохнуть в эту ночь, поэтому он сразу перешёл к делу:

— Алексей, я помню о нашем вчерашнем разговоре, но, к сожалению, я не всесилен. Поймите, я ведь, так сказать, не совсем нахожусь здесь на службе, меня можно назвать скорее волонтёром, и особого влияния я не имею. Но всё-таки мне удалось послать весточку нескольким своим знакомым с просьбой о содействии. Один мой товарищ согласился пойти мне навстречу, поэтому я отправлю тебя к графу Дементьеву. Он заведует одной из интендантских рот и пообещал пристроить тебя по моей протекции. Мы давно с ним знакомы, и я могу охарактеризовать его как достойного человека. По идее, мы должны были отправить тебя в твой полк, но, во-первых, он понёс чудовищные потери, а во-вторых, основная его часть под командованием князя Меншикова отошла в сторону Бахчисарая. Отправлять тебя туда сейчас — равносильно смерти. А тебе нужно ещё как минимум несколько месяцев на то, чтобы полностью залечить раны. Так что сейчас направишься к графу вот с этим письмом, — и он взял со стола сложенный в несколько раз листок бумаги, скреплённый сургучной печатью.

Я молча принял послание и поинтересовался:

— Где мне его искать и чем вообще занимается это подразделение?

— Да как всегда, доставка провианта, эвакуация раненых. Всё, что связано с госпитальным обеспечением, это как раз на них. Там, по крайней мере, вот так вот сразу идти в бой не придётся и будет возможность восстановиться. Большего, увы, при данных обстоятельствах я для тебя сделать не могу.

— Да ладно Вам, и так, на мой взгляд, вполне неплохо. Но не посчитают ли меня в моей арестантской роте дезертиром? Очень уж тут у вас система наказаний суровая.

— Нет, по крайней мере, не в данной ситуации. Потом, конечно, если всё будет развиваться благополучно, тебе придётся вернуться к прежнему месту службы, но сейчас это вполне нормальная практика. Понимаешь, я много думал о нашей вчерашней беседе и понимаю, что, скорее всего, я ещё многое могу у тебя узнать — то, что для тебя является обыденными вещами, для меня кажется совсем иным. Вот, например, твои рассуждения о природе болезней. У меня сейчас нет возможности для подтверждения этой теории, но, если всё так, как ты говоришь, это же новое слово в медицине, и грех этим не воспользоваться.

— Уж поверьте, всё так и есть. У вас тут вообще происходит лютая дичь. Я, пока шёл, увидел несколько телег, заполненных отрезанными конечностями, которые гниют и воняют… а это ведь зараза — на них садятся мухи, потом они распространяют её по всему лагерю. Вот и представьте, заболевания, за которыми нет возможности вообще никак уследить, «прилетают» в каждую палатку, садятся на бесчувственных пациентов и заражают их буквально каждую минуту. А вы потом будете удивляться, почему вроде бы тот, чья жизнь была уже вне опасности, вдруг начинает сгорать словно свечка.

— Возможно, ты и прав с этим вопросом, — нахмурив брови, ответил Пирогов. — Но сейчас у нас попросту не хватает на всё рук.

— Значит нужно ввести деление по степени тяжести полученных повреждений. Некоторые ранения позволяют встать на ноги уже через пару дней, и даже будет лучше, если такой раненый начнет двигаться, так заживление будет происходить активнее. Вот их можно использовать на каких-то подсобных работах. Нужна тотальная обработка всего какими-нибудь обеззараживающими составами: спирт, известь, всё что угодно, что убивает бактерии. Операции нельзя проводить прямо в палатках. И перед тем, как осуществлять какие-либо хирургические манипуляции, уж во всяком случае необходимо, если не всего человека, то хотя бы место ранения как следует вымыть, обработать и только после этого чистыми, и это самое главное, простерилизованными инструментами осуществлять операцию.

— Это я запомнил и уже распорядился кипятить весь хирургический инструментарий. Мне ещё нужно время, чтобы со всем этим разобраться и систематизировать, а после этого начинать внедрение, но я обязательно добьюсь своего, — пообещал доктор. — А теперь ступай. Возьми ещё вот это.

И он взял со стола небольшой клочок бумаги, на котором было написано всего несколько предложений: «Податель сего направляется в распоряжение подполковника Дементьева, 3-я интендантская рота Севастопольского гарнизона», подпись «Н. И. Пирогов» и печать.

— Если тебя остановят, покажешь эту бумагу. Лучше тебе всё-таки оказаться там как можно раньше. События развиваются стремительно, и, не ровен час, враг окажется рядом с городом. Я не знаю, что будет дальше, и не уверен, что смогу отследить твою судьбу, но буду верить, что у тебя всё сложится.

— Спасибо, Николай Иванович. Вы действительно сделали очень много, — искренне поблагодарил я. — Разрешите идти?

— Ступай, — кивнул доктор.

Я аккуратно спрятал документы в карман грязного и пропитанного кровью сюртука — единственного элемента формы одежды, оставшегося у меня с прежних времён, и направился к выходу. Куда идти, было непонятно, но, тем не менее, общее направление прослеживалось. А дальше, как говорится, язык и до Киева доведет. Поэтому я, понимая, что завтрак, скорее всего, мне уже не светит, неспеша направился в сторону города. Благо хоть погода стояла ещё тёплая, и солнце прилично прогревало спину.

Идти оказалось, честно говоря, непросто. Время от времени приходилось останавливаться и пережидать приступы тянущей боли в раненом бедре и животе, хотя последний беспокоил меня не особо — видимо, пуля действительно попала так удачно, что нанесла минимальные повреждения.

На выходе из лагеря меня ожидаемо остановили, однако бумага, полученная от доктора, сделала своё дело, и ко мне потеряли всяческий интерес. Ну идёт себе раненый куда-то по своим делам — так и пусть идёт.

Через пару километров мне повезло, и удалось договориться с одним из бойцов, управляющих телегой, которая, скорее всего, что-то доставляла в эту часть города и шла в обратный путь порожняком. Видимо, моё состояние вызвало у обозника сочувствие, и он разрешил забраться в повозку. После чего я с относительным комфортом проехал практически до самого города, периодически пытаясь выяснить у солдата, представившегося Николаем, где же мне всё-таки искать расположение той самой роты, куда меня направили. Как оказалось, перераспределение и впрямь практиковалось, и этот солдат как раз служил в интендантском подразделении, хоть и в другом, но всё-таки он хорошо знал общую диспозицию войск и подсказал, куда мне следует двинуться дальше.

Уже к обеду я с лёгкой опаской приблизился к, на мой взгляд, весьма непрезентабельным баракам, стоящим на окраине города. Судя по всему, здесь хранилось какое-то имущество, ведь на въезде нам повстречалось множество телег, везущих самые разнообразные грузы. Вдаваться в подробности я не стал, переживая о том, что будет дальше. Два угрюмых часовых, охраняющих полосатый шлагбаум, внимательно изучили мои документы, причём грамотен был лишь один из них, после чего мне разрешили пройти и указали направление к относительно приличному, по сравнению с остальными, зданию, в котором располагался штаб и личные квартиры командования.

Суета творилась вокруг знатная: множество людей бегали туда-сюда, таскали какие-то тюки, волокли тележки с какими-то ящиками, ядрами, и бочками. Я с ужасом представил, что, скорее всего, в ближайшее время мне предстоит заниматься тем же самым. Но, с другой стороны, это гораздо лучше, чем бесконечное махание киркой или штыковые атаки на подступах к городу, по крайней мере безопаснее.

Возле штаба меня опять остановили, внимательно осмотрели, забрали бумагу и унесли куда-то вглубь здания, оставив ждать на солнцепеке. Честно говоря, я ожидал, что всё будет гораздо быстрее, однако офицер, к которому меня направили, появился лишь спустя три часа. Он молча осмотрел меня с головы до ног и поинтересовался: