— Так, так, так, записывайте, — обратился он к сопровождающим его юношам. — Очень интересный случай. Пациент ранен в живот, пуля пробила кожу и мышцы, но не смогла проникнуть глубже, потеряв силу. Вполне вероятно, что вместе с пулей в рану попали кусочки ткани и их обязательно надо постараться убрать. В данной ситуации мы применяем извлечение объекта и наложение стягивающей повязки.

После этого он достал пинцет и стал ковыряться им в ране, ничуть не беспокоясь, что мне может быть больно и что пациент находится в сознании. Я попытался уточнить, не желает ли он применить наркоз, но он лишь отмахнулся, сославшись на то, что раз я в состоянии терпеть присутствие инородного тела, то и его извлечение для меня смертельным не будет.

Собственно говоря, так и получилось, тем более что действовал он достаточно ловко. Пару секунд — и небольшой кругляш упал в заботливо подставленную глиняную миску, а следом оттуда же появились багровые кусочки материи. Кровь опять начала сочиться, однако доктор вновь вытянул ладонь, я ощутил лёгкий жар, после чего кровотечение остановилось. Убедившись, что всё идет как надо, этот коновал принялся срезать бинты с раны на бедре.

— Может, хотя бы чем-нибудь обработаете? Неужто даже спирта нету или перекиси водорода? Я же вам объяснял, что по грязи полз и в чужой крови барахтался. Я же потом от сепсиса загнусь.

— Он ещё с Гиппократом знаком, — усмехнулся доктор. — Забавный солдат. Только вот с запасами у нас тут туго. Радуйся тому, что я вообще тут есть.

Тут уже я предпочёл действительно заткнуться. Видимо, этот врач знает, что делает, а если я его чем-нибудь обижу, он ведь может и бросить меня тут умирать, а это, как сами понимаете, не в моих интересах. Как только бинты с частью штанины оказались аккуратно срезаны, доктор внимательно осмотрел рану, опять поводил над ней ладонью и нахмурил брови.

— Странно, — пробормотал он. — Видимо, повреждение вовремя стянули, потому что процесс заживления идёт достаточно быстро, — и он принялся что-то увлеченно втолковывать своим студентам.

После этого он приказал одной из сестёр дать ему иглу и нить, а затем на живую, в несколько стежков, наложил швы, стянув рану. Чего мне стоило не заорать благим матом — вы себе не представляете. Но тем не менее я, сцепив зубы, схватился ладонями за остатки штанов и героически держался. Видимо, этот рефлекторный жест привлёк внимание доктора, и он, задумчиво посмотрел на мою левую ладонь, а когда закончил, аккуратно взял её и резким движением закатил рукав, обнажив бугристые шрамы.

— Николай Иванович, что это? — поинтересовался один из студентов.

— Вот и мне интересно, — пробубнил доктор. — Это где же ты такое заработал, солдатик? Таких ранений не бывает, уж я знаю, поверь моему опыту. Откуда это у тебя? — Голос доктора стал холодным и въедливым, словно металл калёного штыка.

— Я руку повредил, и один доктор мне… её подлатал на ходу, — придумал я полуправду.

— Ну, и как звали того доктора?

— Мухин, — признался я. — Ефрем Мухин. По крайней мере, представился этот чудик именно так.

— И когда это было?

— Дней 10 назад, может, 12.

Доктор недоверчиво посмотрел мне в глаза, но я выдержал этот взгляд, тем более что тут я был абсолютно честен. Правда, о том, каким именно образом это было сделано и о последствиях, решил не заикаться.

— Мухин, говоришь? Занятно. Ну, да ладно, отдыхай пока. Я к тебе ещё зайду, задам пару вопросов, — пообещал он и, поднявшись на ноги, перешёл к следующему пациенту.

А мной занялась одна из сестёр милосердия, принявшись перебинтовывать мои раны, как мне показалось, не самыми чистыми полосками ткани. Обойдя всех страждущих, доктор в сопровождении процессии вышел из палатки и, скорее всего, двинулся дальше. Ну а я наконец-то смог с наслаждением почесать шрамы на руке, которые не переставали зудеть, хоть уже и не так интенсивно, как в момент воздействия на меня магии доктора. Пожалуй, я впервые видел проявление этих странных способностей настолько близко, и, честно говоря, не понял, как это работает. Никаких внешних проявлений, визуальных эффектов и тому подобного, кроме покалывания, я не ощутил. Но, может быть, это были какие-то специфические заклинания? Кто этих колдунов разберёт.

К вечеру принесли скудный ужин — всё та же каша, чёрствый хлеб и вода с разведённым в ней кислым вином. Хотя в этот раз воротить нос мне не хотелось, да и еда показалась пищей богов, ведь я не ел практически двое суток. Добавки не предполагалось, хотя, к примеру, в нашей палатке смогли поесть только человека четыре, остальные лежали в полузабытьи, а некоторые либо метались в бреду, либо находились без сознания. Оно и не мудрено — никаких лекарств, кроме тех средств, которыми усыпляли больных, я не видел. Хотя, признаться честно, в дороге я готовился к каким-нибудь настойкам или чему-то подобному, но видимо, при огромном количестве раненых действительно было туго с любыми запасами.

Ночь прошла спокойно, и на утро я почувствовал себя значительно лучше. Раны зажили, но я подсознательно ожидал, что у меня наступит ухудшение состояния, поднимется температура или что-то в этом роде. К счастью, этого не произошло, слабость присутствовала — всё-таки сказывалась большая потеря крови, но и только. К обеду я даже попытался встать — с превеликой осторожностью, и у меня это сделать получилось, после чего я смог, стараясь не наступать на повреждённую ногу, доковылять до деревянного ведра, стоящего рядом с выходом и выполняющего роль туалета.

Я ждал, что кто-нибудь придёт и сделает свежую перевязку, и, хотя несколько раз к нам заглядывало симпатичное личико одной из сестёр милосердия, этого не происходило. Девушка лишь быстро осматривалась по рядам, а затем выскакивала наружу, и я прекрасно понимал почему — запах в палатке стоял отвратительный. У многих начинали гноиться раны, а в бессознательном состоянии они еще и ходили под себя, так что нюхать это всё, особенно после более-менее свежего воздуха, становилось невозможным. Мне тоже со временем стало тошно от запаха, и если поначалу ещё было терпимо, то к вечеру стало совсем невмоготу, и я спасался лишь тем, что оторвал кусок рукава и соорудил из него небольшую повязку, чтобы хоть чуть-чуть защититься от этих зловонных миазмов. В палатке размещалось порядка тридцати пострадавших, а на следующее утро четверо из них умерли — их вытащили наружу, а на их место притащили новых.

После завтрака я вновь попытался встать, а когда это получилось сделать, осторожно размотал бинты, чтобы проверить состояние раны на ноге. К моему удивлению, она хоть и выглядела весьма непрезентабельно, но явных признаков воспаления в виде покраснения или нагноения я не обнаружил. Это меня несколько обнадёжило. Вновь забинтовался и вышел наружу. Несколько раз видел ходящего по рядам полевого госпиталя врача, который меня оперировал, а к вечеру после ужина вновь занял место в палатке, хотя возвращаться туда очень не хотелось, но и ночевать под открытым небом не стоило. Чувствовал я себя относительно неплохо и, немного полежав в душном, пропахшем смертью шатре, пообещал сам себе, что завтра добьюсь того, чтобы меня перевели куда-нибудь, где не так воняет, или вообще выписали, чтобы я долечился на месте службы.

Ночью несколько раз просыпался от того, что чувствовал, как по мне что-то ползает, так понял, что и здесь всё кишмя кишит вшами. А утром, после завтрака, вышел наружу и пошёл искать тех, кто разрешит мне убраться отсюда подальше. Отчаянно хотелось помыться и выстирать одежду, а еще лучше прожарить её от насекомых как следует над костром. Вроде как, во время Великой Отечественной войны это помогало.

Пошатавшись по госпиталю, я утвердился в своём решении, ведь то, что я увидел стало для меня настоящим шоком. Среди полевого лагеря разбитого для нужд оказания помощи лагерю я стал свидетелем, как около меня проезжает целая телега с частями человеческих тел — отрезанные руки и ноги в огромном количестве, и над всем этим кружили вездесущие мухи. Вонь стояла страшная. Куда бы я не посмотрел, повсюду — раненые, калеки, умирающие.