Лёг.

Над степью стояли звёзды, крупные, низкие, как никогда не стояли над лесом. Где-то в слободе лаяла собака. Где-то на западе, далеко, очень далеко, так что могло и показаться, глухо ударило. Раз. И стихло.

Колька лежал под Захаром и слушал степь.

Регулировщицы появились в июне.

Сначала одна, на развилке у слободы. Потом две, у моста через речку. Потом их стало много, на всех перекрёстках, у всех мостов, у всех бродов, будто кто-то в одну ночь рассадил их по степи, как подсолнухи. Девчонки в гимнастёрках, в юбках, в пилотках, в сапогах. С флажками. С винтовками за спиной, которые были им почти до пяток.

Шофёры ворчали. Раньше на развилке стоял пожилой ефрейтор, который махал рукой куда придётся и пропускал всех. А эти проверяли документы. Спрашивали путевые листы. Разворачивали. Одна, у моста, развернула генеральскую «эмку», потому что та шла не по своей полосе, и генерал, говорят, ругался полчаса, а потом записал её фамилию. Для награды, как потом выяснилось.

— Дорожный батальон, — сказал Лукич. Он знал всё. — Новое дело. Говорят, по всему фронту так. Девки на дорогах. Мужиков в пехоту, а девок на перекрёстки.

Колька смотрел на каждую.

Не нарочно. Глаза сами. Подъезжал к перекрёстку и сначала, ещё издали, смотрел на флажок. На жёлтый. Как держат. Держали все по-разному, но все как положено: на уровне плеча, ровно. Колька проезжал и смотрел в зеркало. Не та.

— Батя, — сказал Равиль на третий день. — Ты так шею свернёшь.

— Не сверну.

— Свернёшь. Ты на каждую оглядываешься. Это нехорошо. Девушки обижаются. Думают, ты их выбираешь, а ты не выбираешь, ты ищешь. Это разное. Девушки разницу чувствуют.

— А ты откуда знаешь?

— Я специалист, — сказал Равиль. — Я тебе давно говорю. Ты спрашивай. Ищешь — спрашивай.

Колька стал спрашивать.

— Лаптева, — говорил он у каждого поста, протягивая путевой лист. — Лаптева Валентина. Не знаете?

Девчонки смотрели на него, на Захара, на брус за кабиной, на пулемёт. Одни пожимали плечами. Другие хихикали. Одна, конопатая, у брода через Оскол, сказала: «А тебе зачем?» — «Надо», — сказал Колька. «Всем надо», — сказала конопатая и махнула флажком: проезжай.

На пятый день, на развилке у кургана, пожилая, лет тридцати, строгая, с сержантскими треугольниками, посмотрела на Захара и спросила:

— Это у тебя что на дверце?

— Надпись.

— Какая? Не разобрать. «За».

— Захар.

Сержантка подумала.

— Лаптева, — сказала она. — Маленькая, чернявая? Злая?

Колька перестал дышать.

— Она.

— Знаю. У нас в батальоне. С флажками ещё до батальона стояла, говорят. На переправе где-то. — Сержантка показала флажком на запад. — Она на мосту, у Песчанки. Через Оскол. Сорок вёрст. Только тебе туда зачем? У тебя путевой на станцию.

— Заеду.

— Сорок вёрст крюк.

— Знаю.

Сержантка посмотрела на него. Потом на «За» на дверце. Потом, кажется, поняла. Лицо у неё не изменилось. Только флажок она подняла чуть резче, чем надо.

— Проезжай, — сказала она. — Только я тебя не видела.

Мост у Песчанки был деревянный, на сваях, длинный, через Оскол и через пойму. Колька подъехал к нему в сумерках. Сначала увидел реку, медленную, зелёную, в камышах. Потом мост. Потом очередь машин у моста, штук восемь. Потом будку из жердей, крытую камышом.

Потом флажок.

Жёлтый. Поднятый над головой. Выше, чем положено. Намного выше.

Колька встал в очередь. Девятым. Заглушил мотор.

Он сидел в кабине и смотрел, как она работает. Маленькая. Чернявая. В гимнастёрке, в юбке, в пилотке. В сапогах. Валенки остались в зиме. Колька смотрел на сапоги и думал, что эти, кажется, по ноге. Новые. Выдали.

Рядом, у будки, стояла Клава. Огромная, румяная, с косой. Ела что-то из котелка и смотрела на очередь.

Клава увидела Захара первой.

Колька видел, как она перестала жевать. Как поставила котелок на землю. Как вытерла рот рукавом и пошла к Вале. Быстро. Валя стояла спиной, разводила встречную колонну. Клава подошла и что-то сказала ей в ухо.

Валя не обернулась.

Она разводила колонну. Красный. Жёлтый. Левой. Правой. Ровно, резко, без единой лишней секунды. Колонна прошла. Валя опустила флажки. Постояла.

Потом обернулась и посмотрела на очередь. Прямо на Захара. На кабину. На него.

Лицо у неё не изменилось. Совсем.

Очередь пошла. Восьмым. Седьмым. Колька заводил Захара, проезжал два корпуса, глушил. Пятым. Третьим. Валя проверяла документы, разворачивала одних, пропускала других. Ни разу не посмотрела в его сторону.

Захар подъехал к будке.

Валя подошла к кабине. Колька опустил стекло.

— Документы, — сказала Валя.

Колька подал путевой лист. Валя взяла. Прочитала. Долго.

— Станция Валуйки, — прочитала она. — Получить снаряды.

— Получить.

— А это мост у Песчанки.

— Мост.

— До Валуек отсюда семьдесят вёрст. В другую сторону.

— Знаю.

Валя подняла глаза.

Колька смотрел на неё. Она была загорелая. Не чёрная от мороза, как зимой, а коричневая, степная, с белыми морщинками у глаз, где щурилась от солнца. Нос облез. Волосы отросли, из-под пилотки торчали тёмные прядки. Глаза серые. Светлые.

— Ты зачем приехал, Бирюков? — спросила она.

Колька не ответил. Он кивнул на дверцу.

Валя посмотрела.

На дверце было «ЗА». Две буквы, бледные, почти белые от пыли. И всё.

Валя смотрела на дверцу долго. Потом молча, не говоря ни слова, полезла в карман гимнастёрки. Достала огрызок мела. Тот самый. Из Можайска. Стёртый наполовину, с вдавленными следами пальцев.

Она подошла к дверце. Колька видел из кабины только её пилотку и руку с мелом.

Валя писала медленно. Старательно. Нажимая. «Х» вышла опять больше остальных. У «Р» снова толстая ножка.

ЗАХАР.

Она отошла на шаг. Посмотрела.

— Стёрлось, — сказала она.

— Стёрлось.

— Я же сказала. Ищи меня.

— Искал.

— Долго искал, — сказала Валя. — С апреля. Мы тут с апреля стоим.

— Мы с мая.

— А мост этот с июня.

— С июня.

Валя сунула мел обратно в карман. Посмотрела на него снизу. Губы у неё дрогнули, один раз, и снова сжались.

— Встань за будкой, — сказала она. — Смена через час.

Через час она пришла к Захару. Без флажков. Клава шла за ней, на расстоянии, и делала вид, что идёт по своим делам, к реке, с котелком.

— Ух, — сказала Клава, проходя мимо Кольки. — Здорово, газетный. А мы тут думали…

— Клава! — сказала Валя.

— Иду, иду, — сказала Клава. — Я к речке. Я котелок мыть. Я не вижу ничего.

И пошла к речке, оглядываясь.

Валя постояла у кабины. Потом сказала:

— Ну.

— Ну, — сказал Колька.

И вылез из кабины.

Обниматься на виду у моста было нельзя. На мосту стояли часовые. В очереди стояли машины. Шофёры высовывались из кабин и смотрели. Валя стояла от него в шаге, руки по швам, как перед комендантом, и смотрела на него снизу.

— Живой, — сказала она.

— Живой.

— Руки покажи.

Колька показал. Ожоги зажили. Остались розовые пятна на тыльной стороне, на пальцах. Валя посмотрела. Взяла его руку. Повернула ладонью вверх, потом вниз. Подержала. Отпустила.

— Зажило, — сказала она.

— Зажило.

— Пойдём к реке, — сказала Валя. — Тут смотрят.

На реке было тихо.

Оскол тёк медленно, зелёный, тёплый, в камышах. Над водой висели стрекозы. На том берегу стояли ивы, в воду опустив ветки. Клава сидела ниже по течению, на мостках, и мыла котелок. Мыла его с таким усердием, что котелок должен был уже дыру протереть.

Колька и Валя сели на берегу, на траве. Между ними было расстояние в ладонь.

Говорили мало. Валя рассказала, что в марте их с Клавой перевели, как обещали. В дорожно-эксплуатационный батальон. Выдали форму, юбки, сапоги по ноге. Учили неделю, флажковым сигналам, уставу, как документы проверять. Валя сигналы знала лучше инструктора, инструктор злился. Потом погрузили в эшелон и повезли на юг. С апреля на Осколе. Мостов тут много. Бродов много. Дорог мало, а машин много.