Мягко. Широко ставя ноги. В инее. Горбы белые. Ресницы белые. Морда белая.

Стёпка вскочил и побежал к нему. Учёт увидел Стёпку и опустил шею. До земли. Стёпка обнял его за шею. Учёт стоял и жевал.

— Пришёл, — сказал Лукич. Он стоял на крыльце разбитой хаты. В ушанке. Смотрел на верблюда.

— Пришёл, — сказал Колька.

— Двести вёрст пешком, — сказал Лукич. — С Волги. За кухней. И хоть бы что. — Он покачал головой. — Вот бы мне так.

Штаб корпуса стоял в соседнем хуторе. Колька поехал туда утром двадцать первого, с Бельским, за заданием.

Хутор был целый. Румыны ушли из него ночью, не стреляя. В хатах ещё стояли их котелки на столах. На стенах висели их иконы, не наши, с какими-то другими святыми. Во дворе самой большой хаты стояли радиостанции, штабные машины, танк. Бегали связисты.

Бельский ушёл в хату. Колька остался у Захара.

Он стоял и курил. Смотрел на хутор. На связистов. На танк у плетня.

Дверь хаты открылась. Из неё вышел человек.

С палкой.

Высокий. Сухой. В полушубке нараспашку. Без шапки. Волосы седые, коротко стриженые. Шёл медленно. Опирался на палку. Тяжело. Каждый шаг. Правой ногой ступал осторожно, как будто проверял землю.

Лицо было худое. Светлые глаза.

Бешеные.

Колька выронил самокрутку.

Человек с палкой шёл через двор. Смотрел перед собой. Мимо танка. Мимо радиостанций. Мимо Захара.

Остановился.

Повернул голову. Посмотрел на Захара. На серую краску. На брус за кабиной. Наполовину чёрный, наполовину светлый. На пулемёт.

Потом на Кольку.

Колька видел, как он смотрит. Как смотрит долго. Как что-то у него в лице меняется. Сначала не узнаёт. Потом узнаёт. Не лицо. Колька за год стал другим, старше, жёстче. Что-то другое узнаёт. Может, как стоит. Может, как смотрит.

Подполковник Рудаков смотрел на Кольку и молчал.

Потом сказал. Хрипло. Громко. На весь двор. Так, что связисты подняли головы:

— Бирюков!

— Я, товарищ подполковник.

Рудаков шагнул к нему. Палка стукнула о мёрзлую землю. Ещё шаг. Ещё. Подошёл вплотную. Смотрел. Глаза у него были такие же, как год назад, в кузове Дуськи, когда он играл в дурака на щелбаны и ругался на Гришку, что тот гладит, а не бьёт.

— Бирюков, — сказал Рудаков. — Шлем где?

Колька стоял.

— У артистки, товарищ подполковник, — сказал он. — В целости.

Рудаков смотрел на него.

Секунду. Две.

Потом запрокинул голову и захохотал. Так, что палка затряслась. Так, что связисты бросили провода. Так, что из хаты выглянул кто-то в генеральской папахе и посмотрел неодобрительно.

— У артистки! — выговорил Рудаков сквозь хохот. — У артистки, говорит! В целости! Мой шлем! Бирюков! Ах ты ж!..

Дальше было слово, которое Колька повторять бы не стал. Изобретательное. Длинное. Рудаков всегда ругался изобретательно.

Он отсмеялся. Вытер глаза рукавом полушубка.

Положил Кольке руку на плечо. Тяжёлую. Сжал.

— Ноги спасли, — сказал он. Уже тихо. — Обе. Обещали отнять. Хирург в Москве сказал: не дам. И не дал. Хожу, видишь. С палкой. Но хожу. — Он помолчал. — Я тебя искал. Через управление. Через бронетанковое. Как обещал. Сказали: шофёр Бирюков, автобат, Западный фронт. Потом сказали: перевели на юг. Потом сказали: не знаем.

— Мы крюком шли, товарищ подполковник.

— Крюком, — сказал Рудаков. — Я тоже крюком. Госпиталь, Москва, Урал, корпус. Вот. Танковый. Начальник штаба передового отряда. — Он посмотрел на Захара. Долго. — А это что у тебя?

— ЗИС. Захар. Трофейный. Наш, у немцев отбитый.

— Серый, — сказал Рудаков.

— Серый. Перекрасить нечем.

Рудаков обошёл Захара. Медленно. С палкой. Смотрел на краску. На пятна. На крест, проступающий сквозь зелень. Постучал палкой по крылу. Послушал.

Колька видел, как у него в лице что-то складывается. Как у Бельского на мосту у Бережного. Как деталь к детали.

— Серый, — повторил Рудаков. — Немецкий серый. С крестом. — Он повернулся к Кольке. Глаза у него стали другие. Не весёлые. Бешеные. — Бирюков. Ты мне скажи. Ты ночью ездишь?

— Езжу.

— С фарами?

— Без фар езжу.

— А с фарами?

Колька посмотрел на него.

— С фарами тоже могу, — сказал он.

Рудаков стоял, опираясь на палку. Смотрел на Захара. На серую краску.

— Сегодня ночью, — сказал он, — мне нужно взять один мост. Через Дон. Выше Калача. Целым. Немцы его держат. Охрана. Заряды под настилом. Если поймут, что мы идём, взорвут. Если не поймут… — Он помолчал. — Мы пойдём с фарами. Колонной. Как свои. Как будто немцы отходят. Как будто учебная часть. Наглостью. Понимаешь?

— Понимаю.

— Головной машиной, — сказал Рудаков, — мне нужно что-то, что издалека, в свете фар, похоже на немца. На ихнее. Серое. С крестом.

Он посмотрел на Кольку.

— Довезёшь, Колька?

Колька смотрел на Рудакова. На палку. На ноги, которые хирург в Москве не дал отнять. На глаза.

Потом посмотрел на Захара. На серую краску. Которую нечем было перекрасить. Которую он не хотел перекрашивать. Потому что Валя писала по серому.

Свои штурмовики стреляли по этой краске в июле. Мишка-часовой кричал «хенде хох». Танкист вчера поворачивал башню.

А теперь эта краска была пропуском.

— Довезу, — сказал Колька.

Рудаков кивнул. Один раз.

— Знал, — сказал он. — Знал, что довезёшь. Ты ж у меня шофёр что надо.

Он повернулся и пошёл к хате. С палкой. Медленно. На крыльце обернулся.

— А шлем, — сказал он, — пусть у артистки. Ей идёт. Я в газете видел.

Стёпку Колька оставил с ротой.

Стёпка не спорил. Стоял у Учёта, держал верёвку, смотрел, как сапёры лезут в кузов Захара. Двенадцать человек. С автоматами, с ножницами для проволоки, с толовыми шашками в сумках. Молодые, молчаливые, в белых халатах поверх шинелей.

— Вы вернётесь? — спросил Стёпка.

— Вернусь.

— Вы знаете?

Колька посмотрел на него.

— Нет, — сказал он. — Не знаю. Но вернусь.

Стёпка подумал.

— Это как с Валей, — сказал он. — И с папкой.

— Как с Валей.

Стёпка кивнул. Отошёл. Учёт пошёл за ним.

Лукич залез в кузов последним. С вещмешком. Колька не спрашивал. Лукич сказал сам, не дожидаясь:

— Я при имуществе. Машина ротная. Я при ней.

Сапёры подвинулись. Лукич сел у кабины, спиной к брусу, на ящик с дисками.

— Пантелей Лукич, — сказал Бельский снизу. — Это не ваше дело.

— Моё, — сказал Лукич. — У меня там кумач.

Бельский посмотрел на него. Ничего не сказал.

Рудаков сел в кабину справа.

Залез тяжело. Сначала палку. Потом левую ногу. Потом руками за стойку, подтянулся, втащил правую. Сел. Выдохнул. Лицо у него было мокрое, хотя мороз был за десять.

— Не смотри, — сказал он. — Смотри на дорогу.

Колька смотрел на дорогу.

Колонна стояла в балке. Захар головной. За Захаром пять танков. Тридцатьчетвёрки, белые, полосатые. За танками бронемашины. Грузовики с пехотой. Ещё танки. Всего, Колька посчитал, вёрст на полторы.

— Фары, — сказал Рудаков.

Колька включил фары.

Два жёлтых луча легли на снег впереди. Длинные. Яркие. Колька не ездил с фарами с прошлого лета. Захар за десять месяцев не включал их ни разу.

Свет лежал на снегу, и снег в нём блестел.

Колька почувствовал себя голым. Как будто снял гимнастёрку на морозе. Как будто вышел на середину поля и стоит, а на него все смотрят.

Сзади, один за другим, зажглись фары танков. Бронемашин. Грузовиков. В зеркале колонна светилась. Вся. Цепочка огней, вёрст на полторы, по балке, по степи.

— Не дёргайся, — сказал Рудаков. — Я вижу, как ты дёргаешься. Едем, как хозяева. Немцы с фарами ездят. Немцы ничего не боятся. Ещё неделю назад ничего не боялись. Вот и мы так.

— А если поймут?

— Поймут, — сказал Рудаков. — Обязательно поймут. Вопрос когда. Надо, чтобы поняли, когда мы уже на мосту. Вперёд.

Колька тронул Захара.