Ни шагу назад.

Колька эти слова знал. Он их слышал в той жизни. Из кино, из книжек, со стенда в каком-то музее, мимо которого прошёл не останавливаясь. Слова как слова. Из учебника.

Здесь они были не из учебника.

Здесь их читал сиплый политрук под зелёными яблоками, и за спиной у роты, под обрывом, тёк Дон. А за Доном, вёрст через семьдесят, — Колька это знал, не по карте, а так, как знают про брод, когда дорога пахнет водой, — Волга.

Дальше Волги ничего не было. Колька не знал этого. Колька это знал.

Политрук дочитал. Закрыл папку. Постоял. Посмотрел на роту красными глазами. Он хотел что-то добавить, своё, не из папки. Колька видел, как он собирается. Но не добавил. Махнул рукой, повернулся и ушёл к своей полуторке, сгорбившись, как Бельский после моста у Бережного.

— Разойдись, — сказал Бельский.

Рота разошлась не сразу. Стояли. Потом пошли к машинам. Молча.

Васька догнал Кольку у Захара.

— Коль, — сказал он вполголоса. — Это что ж теперь? Назад нельзя?

Колька не успел ответить. Сзади подошёл Лукич. Он шёл, загребая правой, как всегда, и надевал пилотку.

— Да мы и так, — сказал Лукич. — Только ехать некуда было.

Васька посмотрел на него.

— Как это?

— А так, — сказал Лукич. — Мы, Вася, назад не бегали. Нас назад возили. Приказом. Мы куда скажут, туда и ехали. А где стоять, нам не говорили. Степь ровная. В ровной степи где встанешь? — Он поправил пилотку. — Теперь сказали. Ну и хорошо. Теперь понятно.

Он пошёл к кухне. Обернулся.

— И бочку не трогать, — сказал он. — Бочка по-людски куплена.

Колька стоял у Захара.

Он посмотрел на дверцу. «ЗАХА». Пыль садилась на буквы, и «А» на конце уже еле было видно. Скоро будет «ЗАХ». Потом «ЗА». Потом ничего.

Сорок вёрст до Калача. Вниз по Дону.

Потом, подумал Колька. Потом поеду.

На западе, за степью, за Чиром, гремело. Ровно, тяжело, без пауз. Как будто там работала огромная машина и никак не могла заглохнуть.

Дон под обрывом тёк медленно и ничего про это не знал.

Ветер дул с востока третьи сутки.

Сухой, горячий, ровный. Без порывов. Он шёл над степью, как вода в широкой реке, и всё, что было в степи лёгкого, несло на запад. Пыль. Полынный пух. Перекати-поле, круглые, серые, с голову, которые катились по жнивью прыжками, как живые, и пропадали за горизонтом.

— Из Азии дует, — сказал Лукич, щурясь. — Казах дует. Мне дед Кондрат говорил. Суховей. Если три дня дует, хлеб горит на корню.

— Хлеба нет, — сказал Колька.

— Хлеба нет, а трава есть, — сказал Лукич. — Ей тоже несладко.

Трава хрустела под сапогом, как сухари. Колька сорвал пучок, растёр в ладонях. Трава рассыпалась в труху. Он подержал труху на ладони, и ветер её снял. Всю. Сразу.

Он вспомнил, как это горит.

Вспомнил не из этой жизни. Из той. Калмыкия, ралли, августовский этап, сухая степь, и впереди, на трассе, пал. Кто-то бросил окурок, или искра из глушителя, никто не знал. Пал шёл по степи стеной, низкой, по колено, но шёл быстрее, чем «КамАЗ» по бездорожью, и их команду тогда развернули назад на сорок километров, потому что штурман сказал: через это не пойдём. Геннадьич сказал. Река не врёт, сказал он тогда, и огонь не врёт. Огонь всегда идёт по ветру. Против ветра ползёт. По ветру летит.

Колька стряхнул ладони о галифе.

Через два дня он увидел, как летит.

Над излучиной дрались самолёты. Высоко, почти невидимо, только звук. Потом из этого звука вывалился один. Наш или немец, Колька так и не понял. Чёрная точка, за ней дымный хвост. Точка упала в степь вёрстах в трёх от дороги, и там вспыхнуло.

А потом степь загорелась.

Колька остановил Захара. Встала вся колонна. Шофёры высунулись из кабин.

Огонь побежал от того места, где упал самолёт, на запад. По ветру. Сначала узкой полосой. Потом шире. Он шёл по степи низко, ровно, оранжевой каймой, и над каймой вставал дым, белый, потом серый, потом жёлтый, и ветер укладывал этот дым на землю, далеко вперёд, на версту, на две. За каймой оставалось чёрное. Ровное, гладкое, как вспаханное.

Пал шёл быстро. Колька считал про себя. На трёхстах кайма была уже за курганом. На шестистах её не было видно. Только дым на западе, на полнеба.

Из дыма навстречу колонне выскочил заяц. Пролетел через дорогу, под колёсами Захара, и пропал в степи. За ним второй.

— У нас на Херсонщине так скирды горели, — сказал Кравчук. Он ехал с Колькой, в кабине, справа: своего Фрица у него больше не было. — Одна займётся, и всё. Полсела бегает с вёдрами. А что вёдра? Тьфу.

— Быстро идёт, — сказал Колька.

— Как конь.

— Быстрее коня.

— Може, и быстрее, — согласился Кравчук. Посмотрел на Кольку. — А тебе что, Батя? Ты чего так смотришь?

Колька не ответил. Он смотрел на запад, на дым, который лежал над степью ровным слоем, низко, и в котором ничего не было видно. Совсем ничего.

Батарея стояла на высоте у хутора Сухого.

Хутора не было. Было название на карте и шесть труб на склоне. Батарея стояла выше труб, на гребне, четыре пушки, длинноствольные, дивизионные, зелёные. Ровик, щели, ящики. Стволы смотрели на запад.

Лошадей не было.

Лошади лежали в балке за гребнем. Колька видел их, когда подъезжал. Все. Вчера был налёт. Юнкерсы, сказал наводчик, пожилой, с усами. Шли прямо на коновязь, будто знали.

Командир батареи был лейтенант. Гуляев. Лет двадцати. Тонкий, белобрысый, с потрескавшимися губами, с голосом, сорванным до шёпота. Он не мог кричать. Когда надо было скомандовать, он поворачивался к наводчику с усами, и тот кричал за него.

— Снаряды, — прошептал Гуляев, когда Колька откинул борт. — Хорошо. А тягу?

— Тягу не возим.

— Мне не надо возить. Мне надо утащить. — Гуляев посмотрел на Бельского, который подходил от своего ЗИСа. — Товарищ старший лейтенант. Мне приказано стоять до команды. Команда будет. Когда будет, мне нечем уходить. Четыре орудия. Лошадей нет. Тракторов нет. Если вы уедете, я их тут взорву. И сам тут останусь.

Бельский посмотрел на пушки. На лошадей в балке. На лейтенанта.

— У меня приказ — сгрузить и обратно, — сказал Бельский.

— Я знаю.

Бельский потёр бровь. Ту, со шрамом.

— Бирюков, — сказал он. — Четыре орудия. Сколько машин?

— Четыре под орудия. И две под расчёты и ящики. Лучше ЗИСы. Полуторка пушку потянет, но по степи будет скакать.

— Шесть машин, — сказал Бельский. Он повернулся к лейтенанту. — Шесть машин остаются с вами. И я остаюсь. Остальные уходят к переправе. Это я беру на себя.

Гуляев смотрел на него. Губы у него дрогнули, треснули ещё больше, на них выступила кровь.

— Спасибо, — прошептал он.

— Не за что пока, — сказал Бельский. — Это ещё не уехали.

Остались Захар, ЗИС Бородина, ЗИС Сидоренко, ещё два ЗИСа, полуторка Зубова. И Равиль с тремя мотоциклами. И Лукич. Лукича никто не оставлял. Лукич остался сам.

— Шесть машин имущества, — сказал он. — Кто будет считать?

Колька не стал спорить. Он давно уже не спорил с Лукичом.

Танки пришли утром.

Колька увидел их с гребня, из ровика, рядом с наводчиком. Сначала пыль. Не бусы, как на Осколе. Широкая пыль, сплошная, через полгоризонта, на западе, вёрстах в семи. Потом в пыли точки. Много. Колька начал считать и бросил на двадцати.

За танками шли грузовики. Бронетранспортёры. Мотоциклы.

Шли на восток. Прямо на них. Ветер дул им в лицо, и пыль от них уносило назад, за них, так что они вылезали из своей пыли чистые, серые, видные, как на ладони.

— Шире бери, — сказал наводчик Гуляеву, не отрываясь от прицела. — Шире идут. Обтекают.

Гуляев кивнул.

Перед батареей, в двух верстах, внизу, в лощине, сидела пехота. Батальон. Вернее, то, что от него осталось за неделю. Внизу были видны их окопы, жёлтая нитка бруствера по краю лощины. Пехота прикрывала батарею, батарея прикрывала пехоту. Так было с вечера.