Нина сидела рядом. Не двигалась.

— А вы… — начал Колька. — Я не знаю, зачем я вам…

— Затем, — сказала Нина, — что я могу.

Колька повернулся к ней.

Нина уже не смотрела на него. Она достала из кармана гимнастёрки книжечку. Маленькую, в клеёнчатом переплёте, растрёпанную. Песенник. Колька видел, что там на страницах ноты, слова, какие-то цифры. Нина открыла его на последней странице, чистой. Достала карандаш.

— Лаптева, — сказала она. — Валентина. Отчество?

— Не знаю.

— Год?

— Не знаю. Лет двадцать. Из Смоленска.

— Часть?

— Дорожно-эксплуатационный батальон. Номер не знаю. Регулировщица.

— Где ранена?

— Калач. Переправа. Девятое августа. Правое бедро.

— Куда отправили?

— Эвакопункт у Волги. Пароход. Вверх. Саратов или Камышин.

Нина писала. Быстро, мелко, ровно. Колька смотрел, как бежит карандаш.

— У меня в санитарном управлении фронта знакомая, — сказала Нина, не поднимая головы. — Военврач. Мы с ней в Москве в одном доме жили. На Сретенке. Она через меня билеты в Большой доставала, а я через неё лекарства папе. — Нина подчеркнула фамилию. Дважды. — У них списки. Все эвакуированные через госпитали фронта. Все. Они там всех пишут. Если она прошла через госпиталь, там она есть.

— А если не прошла?

Нина подняла голову.

— Тогда и узнаем, что не прошла, — сказала она. — Это тоже знать надо.

Колька смотрел на неё.

— Мы через неделю уезжаем отсюда, — сказала Нина. — В тыл, в Саратов. Там концерты в госпиталях. Там как раз. — Она закрыла книжечку. — Я найду, Николай. Найду и напишу. Полевая почта у вас какая?

Колька сказал.

Нина записала на обложке. Изнутри. Спрятала книжечку в карман. Застегнула пуговицу.

— Вот, — сказала она. — Теперь не думайте. Теперь я думаю.

Колька не знал, что сказать.

Нина встала. Отряхнула юбку. Посмотрела на него сверху.

— Только знаете что, — сказала она. — Если я её найду и она мне скажет, что ей про меня неприятно, я ей скажу, что вы на меня смотрели, как на табуретку. Можно?

— Можно.

— Это правда, — сказала Нина. — Как на табуретку. Даже обидно было. — Она улыбнулась. — А теперь понятно.

Шлем лежал на сиденье «эмки».

Нина взяла его, когда бригада садилась уезжать. Ночью. Тихо. Шофёр Петрович колёса так и не подкачал. Сказал, что до твёрдого ещё доехать надо.

Нина подержала шлем в руках. Посмотрела на Кольку.

— Чей он? — спросила она. — Я всем говорю: шофёра. Подарок шофёра. Но вы ж не танкист.

— Майора Рудакова. Танкиста. Павла Сергеевича. — Колька подумал. — Мы его везли. От Кардымова до Днепра. С перебитыми ногами. Он мне отдал, когда в медсанбат сдавали.

— Он живой?

— Не знаю. Ноги ему могли… — Колька не договорил. — Не знаю.

Нина посмотрела на шлем.

— Тоже не знаете, — сказала она.

— Тоже.

— Вы, Николай, много чего не знаете, — сказала Нина, — для человека, который всё время знает. — Она надела шлем. Застегнула ремешок под подбородком. — Ладно. Если Рудакова встречу, верну. Если вы его раньше встретите, скажите: у артистки. В целости.

— Скажу.

Она полезла в «эмку». Высунулась.

— Николай. А мальчишка ваш? С ключом. Он чей?

— Наш, — сказал Колька.

— Он на концерте плакал. Я со сцены видела. Он не замечал. — Нина помолчала. — Вы его берегите. Он смотрит на вас, как вы на неё, наверно. Как на последнее.

«Эмка» тронулась.

Колька стоял у Захара. «Эмка» уходила по лесной дороге без фар, медленно, по песку, и шофёр Петрович на этот раз не газовал.

Фёдор Кузьмич, уже из «эмки», из окна, поднял руку. Молча. Колька поднял в ответ.

Потом «эмка» пропала за дубами.

Стёпка не спал.

Колька нашёл его у Хаты, на сцене, на досках. Доски ещё не убрали. Стёпка сидел на краю, свесив ноги, и смотрел туда, где за деревьями мигало. На город.

Колька сел рядом.

— Сегодня видно, — сказал Стёпка. — Завод видно. Вон. Где мигает. Там Тракторный.

Колька посмотрел. Там, на севере, далеко, за Волгой, за деревьями, мигало. Вспышки, одна за другой. Как зарница.

— Там бой, — сказал Стёпка.

— Бой.

— Папка там.

Колька не ответил. Не знал, что ответить.

Стёпка помолчал.

— Она хорошо пела, — сказал он. — Нина. Я не плакал.

— Знаю.

— Я не плакал, — повторил Стёпка. — Это само.

— Само, — сказал Колька.

Стёпка вытер лицо рукавом. Лукичовой гимнастёрки.

— Мамка пела, — сказал он. — Когда бельё вешала. Всегда пела. «Катюшу» пела. Я поэтому.

Колька сидел рядом. Молчал. Потом положил руку ему на плечо. Не обнимал. Просто положил.

Стёпка не убрал.

Так они сидели на сцене из двух грузовиков, на пустой поляне, пока не пришёл Лукич и не сказал, что доски надо снимать, что Хате ехать, что Захару ехать, что рейс через час.

— А ты, Степан, спать, — сказал Лукич. — Не на учёте, а спать надо.

Стёпка пошёл спать.

Лукич остался. Посмотрел на Кольку.

— Ну? — спросил Лукич. — Чего артистка?

— Обещала Валю найти, — сказал Колька. — Через санупр.

Лукич подумал.

— Найдёт, — сказал он. — Эта найдёт. Я по глазам видел.

— По каким глазам?

— По таким, — сказал Лукич. — Как у председательши на бахче. Когда сказала «берите». Баба, если глаза такие, найдёт. — Он помолчал. — Ты знаешь, Батя, я тебе скажу. Я сегодня мыло потерял. Из кармана. Фокусник взял. И не вернул.

— Вернул.

— Вернул, — признал Лукич. — Но как он его взял, я не видел. Вот это страшно.

Он пошёл снимать доски. Колька пошёл помогать.

Доски снимали в темноте. За лесом гремело. На севере, за Волгой, над Тракторным, мигало.

Колька работал и думал, что впервые за два месяца он не думает про Валю. Думает кто-то другой. Нина. В клеёнчатой книжечке, на последней странице, мелким ровным почерком, дважды подчёркнуто.

Ему стало легче. Немного. На одну заплату.

Как на карбюраторе.

Четырнадцатого октября на севере загудело так, что на левом берегу с дубов посыпались жёлуди.

Колька проснулся под Захаром от этого звука. Не взрывы. Не выстрелы. Сплошное. Как будто кто-то взял весь север, за Волгой, где заводы, и стал бить по нему одним огромным молотом. Без пауз. Без передышки. Земля под спиной не вздрагивала. Она гудела. Ровно. Как струна.

Он вылез.

Над Волгой, на севере, стоял дым. Не столбами, как раньше. Стеной. От воды до неба. Чёрной, с рыжим внизу. Сквозь неё не было видно ничего. Ни труб, ни корпусов. Одна стена.

Над стеной висели самолёты. Колька не стал считать.

Стёпка стоял у Захара. Уже одетый. Уже с ключом. Смотрел на север.

— Тракторный, — сказал Стёпка.

— Тракторный.

Стёпка смотрел. Лицо у него было такое, как в августе, на ступеньках. Серое. Сухое.

Колька подошёл. Встал рядом. Ничего не сказал. Он не знал, что сказать мальчишке, у которого за этой стеной завод, улица, сад, яблоня, кирпич на холмике и надпись углём на столбе ворот. И отец. Может.

— Стоит, — сказал Стёпка. — Он ещё стоит. Если бьют, значит, стоит.

— Стоит, — сказал Колька.

Вечером Бельский вернулся от коменданта переправы.

— Патроны, — сказал он. — Мины. Гранаты. На северную переправу. Всё, что есть на складах. Всю ночь. Там, — он показал рукой на стену дыма, — у них кончается. Им надо сегодня. Не завтра. Сегодня.

— Причал? — спросил Колька.

— Причал разбит с утра. Грузчиков нет. Половину накрыло днём, остальные… — Бельский потёр бровь. — Будем грузить сами. Баржу. Её подведут к причалу в темноте.

— Сколько баржа берёт?

— Сколько успеем.

Рота пошла на север затемно.

Двенадцать машин. С ящиками по борта. Захар первым. Без фар, по песку, по гатям, по старому руслу, вдоль Волги. Колька знал эту дорогу. Ездил по ней месяц. Каждую ночь. Сегодня она была другая. Сегодня она была светлая. Над Волгой, над правым берегом, висели ракеты. Немецкие, белые. Висели всю ночь, одна за другой, и под ними лес на левом берегу был светлый, как днём, только тени чёрные и прыгают.