Стёпка сидел в кабине и смотрел на них в заднее окошко. Колька видел, что они его ровесники. Почти. Года на три старше. На четыре.

У Волги, у Красной Слободы, их высаживали на берег. На песок. Дальше пешком. К причалам.

Колька на последнем рейсе не уехал сразу.

Поставил Захара в кустах. Вылез. Пошёл к реке. Стёпка пошёл за ним. Колька не прогнал.

Они стояли на высоком месте, на песчаном бугре, у вербы, и смотрели.

Через Волгу, напротив, горел город. Ночью он горел ярче, чем днём. Красный. Весь. По воде шли отблески. Над водой висели ракеты. Немецкие. Белые. Осветительные. Они висели на парашютах, медленно опускались, и под ними Волга была белая, как молоко. Видно каждую лодку.

А лодок было много.

Катера. Бронекатера. Баржи. Рыбачьи лодки. Плоскодонки. Колька увидел среди них одну, длинную, чёрную, и на корме человека с шестом. Может, Ерофей. Может, не он. Отсюда не разобрать.

На всё это грузились они. Молодые. Из его кузова. В касках. С автоматами. Они сходили с причала в катера, в баржи, плотно, как в кузове, и катера отходили. И шли через Волгу. Туда. В огонь.

С того берега по воде били. Колька видел, как вокруг катеров встают столбы. Белые в свете ракет. Как трассы, красные, зелёные, идут по воде. Как один катер, посередине реки, вдруг вспыхнул. Весь. И пошёл вниз по течению, горя.

Следующий шёл.

И следующий.

Стёпка стоял рядом. Колька чувствовал его плечо. Мальчишка не шевелился.

— Они туда, — сказал Стёпка. — В город.

— В город.

— Там мой завод.

— Там.

Стёпка помолчал.

— Они его держать будут? — спросил он.

— Будут.

— А если не удержат?

Колька смотрел на Волгу. На катера. На огонь. На горящий катер, который несло течением, и он всё горел и горел и становился всё меньше.

Тут и встанем, говорил он. На пароме. Три недели назад. Лукич не спросил. Стёпка спросил: кто? Он сказал: все.

Вот они. Все. Встают.

— Удержат, — сказал Колька.

Стёпка посмотрел на него.

— Вы знаете?

Колька не ответил сразу. Он смотрел, как очередной катер отходит от причала. Как в нём, плотно, стоят каски. Как катер выходит из тени берега на белую воду.

— Знаю, — сказал Колька. — Только не знаю, кто из них.

Стёпка не понял. Колька видел, что не понял. Это было хорошо.

Они стояли до рассвета. Катера шли до рассвета. Потом рассвело, и над Волгой встал туман, и в тумане перестало быть видно, кто плывёт и кто не плывёт. Только звук. Моторы. Выстрелы. И дым над городом, который поднимался над туманом.

— Пойдём, — сказал Колька. — Спать надо. Ночью опять.

Стёпка пошёл.

У Захара он остановился. Посмотрел на дверцу. Чистую. Серую. С проступающим крестом.

— А почему у него не написано? — спросил Стёпка. — Вы на стене написали «Захар». А на нём нет.

— Смыло, — сказал Колька. — Рекой.

— Давайте напишем.

— Нет.

— Почему?

Колька открыл дверцу.

— Не я писал, — сказал он. — Та, кто писала, напишет.

— А кто писал?

— Одна регулировщица.

— А где она?

Колька сел в кабину.

— Не знаю, — сказал он.

Стёпка залез следом. Сел. Положил ключ на колени.

— Найдёте? — спросил он.

Колька завёл Захара.

Захар схватил с полуоборота. Шесть цилиндров. Ровно.

— Найду, — сказал Колька.

Он не знал. Это он не знал. Это он просто сказал. Как тогда, про ветер.

Но сказал.

«Эмку» Колька услышал раньше, чем увидел.

Она шла по лесной дороге со стороны Ахтубы, днём, когда по дорогам никто не ездил, и шла неправильно. Газовала на песке, буксовала, выла. Так ездят те, кто песка не видел. Колька вылез из-под Захара, вытер руки и пошёл посмотреть, кто там такой смелый.

«Эмка» стояла на повороте у трёх дубов. Сидела в песке по ступицы. Задние колёса крутились, песок летел струями. Из-под капота шёл пар.

Шофёр за рулём жал на газ. За шофёром, на заднем сиденье, кто-то сидел. Несколько человек. В кузове на крыше лежали чемоданы, привязанные верёвкой, и что-то большое в чехле.

— Стой! — крикнул Колька. — Газ брось! Закопаешь!

Шофёр бросил газ. Мотор заглох. Пар повалил сильнее.

Дверца открылась. Задняя. Из неё вылез человек.

Невысокий. В гимнастёрке, в юбке, в сапогах. На голове танкошлем. Чёрный, кожаный, ребристый, потёртый, со свисающими ремешками.

Колька остановился.

Человек снял шлем. Светлые волосы, короткие, по-мальчишески. Лицо не красивое, живое. Глаза весёлые и усталые.

— Узнаёте? — спросила Нина Ланская и подняла шлем. — Ношу.

«Эмку» вытащили Захаром. Колька спустил ей давление в задних колёсах, накинул трос Митяя, и Захар выдернул её из песка, как морковку из грядки. Шофёр «эмки», пожилой, сердитый, смотрел, как Колька спускает воздух, и порывался что-то сказать, но Нина сказала ему: «Петрович, не надо», и он не стал.

Бригада вылезала из «эмки», пока Колька возился.

Первым вылез толстый человек в сером костюме. В шляпе. Посреди поймы, в десяти верстах от горящего города, в шляпе. Он огляделся вокруг с ужасом и сказал громко, раскатисто:

— Зайцев! Аполлинарий Зайцев! Московская эстрада! — И тут же, тихо, Лукичу, который как раз подошёл: — Голубчик, а тут не стреляют?

Лукич посмотрел на него. Узнал. Колька видел, как Лукич узнал.

— Тут, голубчик, — сказал Лукич, — как и в прошлый раз. Как повезёт.

Зайцев побледнел и узнал Лукича тоже.

Вторым вылез баянист. Сухой, пожилой, в очках. С баяном в чехле, который он держал перед собой обеими руками. Колька узнал и его. Фёдор Кузьмич. Баянист ни с кем не поздоровался. Он поставил баян на пень, расстегнул чехол, отвернул край. Посмотрел на мехи. Потом поднял глаза и нашёл Кольку.

И показал пальцем на мехи.

Там, на углу, на третьей складке, была заплата. Чёрная. Резиновая. Из камеры. Колька клеил её год назад, под Ельней, на поляне, ночью, при коптилке.

Заплата держала.

— Как на карбюраторе, — сказал Фёдор Кузьмич. Это было первое, что Колька от него слышал за всё время. Он помолчал. Потом добавил: — Ни разу не травила. Год.

И застегнул чехол.

Третьим из «эмки» вылез фокусник. Молодой, тощий, чернявый. Он увидел Равиля, который стоял у мотоциклов, и пошёл к нему, улыбаясь, протягивая руку. Равиль спрятал руки за спину.

— Нет, — сказал Равиль. — Не надо. Я помню. Опять яйцо.

Фокусник пожал плечами. Повернулся. И из-за уха у Равиля, у самого виска, вынул яйцо.

Рота заржала.

У «эмки» кипело.

Шофёр Петрович стоял у капота и смотрел на пар с таким лицом, с каким Лукич смотрел на ЗИС-5В. Пожилой, лысый, с вислыми щеками, в кожанке, которая ему была мала. Возил артистов с весны. До войны возил какого-то начальника в Москве и, видно, до сих пор не мог простить войне, что она отняла у него асфальт.

— Песок, — сказал он Кольке. Обвиняюще. Как будто Колька этот песок насыпал. — Весь день песок. С утра. От Ахтубы. Она у меня на песке горит. Не тянет.

Колька открыл капот. Пар ударил в лицо, он отвернулся, подождал. Посмотрел.

Радиатор спереди, соты, был забит. Не грязью. Пухом. Тополиным, ивовым, белым, вперемешку с пылью и мошкой. Плотно, как войлоком. Воздух через такое не идёт.

— Вот, — сказал Колька. — Не песок. Пух.

— Какой пух? — сказал Петрович. — Осень.

— А с весны, — сказал Колька. — Вы его с весны собираете.

Петрович нагнулся. Посмотрел. Покраснел.

— Я ж его мыл, — сказал он. — В Саратове. В мае.

— С мая много пуха.

Стёпка стоял рядом. Он всегда стоял рядом, когда Колька лез в мотор. Смотрел. Колька протянул ему руку, не оборачиваясь.

— Щётку. Под сиденьем. И ведро.

Стёпка принёс. Он знал, где под сиденьем щётка, где ведро, где ветошь. Колька ему ни разу не показывал. Стёпка сам смотрел.

Колька выбивал пух щёткой изнутри, из-за вентилятора, наружу, чтобы не вбить глубже. Пух летел, как снег. Стёпка лил воду из ведра. Тоже изнутри. Тонкой струйкой, как Колька показал, один раз, рукой.