Он пошёл к Захару.

Под сиденьем, в самом углу, за Митяевой сумкой, за гранатами, лежала она. Чёрная. Кривая. С гладкой рукоятью, отполированной ладонями. С одного конца обгорелая.

Дуськина.

Колька взял её. Подержал. Она была тёплая. Под сиденьем Захара всё было тёплое.

Вернулся к полуторке. Мальчишка смотрел на него. Колька, ни слова не говоря, подошёл к радиатору. Вставил ручку в храповик.

Подошла. Как будто всегда тут была.

— Опережение на позднее, — сказал Колька. — Подсос.

Мальчишка вскочил. Полез в кабину. Под брезентовую дверцу. Колька слышал, как он щёлкает рычажками.

— Готово!

Колька взялся за ручку. Большой палец вдоль. Не в обхват. Как учил Дим Димыч. Как учил он сам Митяя. Нет. Как учил его Митяй. Он уже не помнил, кто кого.

Рывок.

Мотор схватил. С первого раза. Загрохотал, затрясся, выплюнул сизое облако. Колька стоял у радиатора и слушал. Четыре цилиндра. Ровно. Клапана стучат. Всё равно ровно.

Идёт, родная.

Он вытащил ручку из храповика. Посмотрел на неё.

Мальчишка выглядывал из кабины. Мокрое лицо, глаза огромные.

— Товарищ… — сказал он. — Товарищ сержант…

— Рядовой.

— Товарищ рядовой. Спасибо. Я… Можно, я её… — Он смотрел на ручку. — Вы её заберёте?

Колька подержал ручку ещё.

Потом протянул в кабину.

— Держи.

— Мне?

— Тебе. У тебя ж нету.

Мальчишка взял ручку. Двумя руками. Как берут хлеб.

— А вы как же?

— Мне не надо. Мне она не подходит.

— А чья она? — спросил мальчишка.

Колька посмотрел на него.

— Дуськина, — сказал он.

Мальчишка не понял. Но кивнул.

— Береги, — сказал Колька. — Она возит.

Он отошёл от полуторки. Мальчишка включил первую. Полуторка тронулась, переваливаясь, по-утиному, через камни у брода, вылезла на дорогу. На восток. К санбату, который где-то там. Из кузова, из-под брезента, кто-то из раненых поднял руку. Помахал.

Колька стоял и смотрел, как она уходит. Маленькая. С одной фарой. В пыли.

Как Дуська.

Лукич подошёл и встал рядом. Видел, конечно. Лукич всё видел.

— Отдал, — сказал Лукич.

— Отдал.

— Правильно, — сказал Лукич. — Чего ей под сиденьем лежать. Ей возить надо. Она всю жизнь возила.

Ночью рота стояла у реки.

Машины поили, мыли радиаторы, промывали фильтры. Ребята мылись в реке, впервые за неделю, ржали, брызгались, как дети. Васька нырнул с моста. Петька за ним. Кравчук сидел на берегу, мочил усы и говорил, что в Днепре вода лучше.

Мотоциклисты не мылись. Сидели у своих мотоциклов. Равиль сидел отдельно. Силуэт у воды, на фоне звёзд. Неподвижный.

Колька подошёл к Захару. Лукич сидел на подножке, курил. Бельский рядом, на ящике, с блокнотом на коленях. Писал при свете коптилки. Рисовал что-то. Колька заглянул: фильтр. Двойной. С циклоном впереди.

Колька сел на землю, спиной к колесу.

Где-то на западе, за степью, мигало. Далеко. Беззвучно. Здесь было тихо. Лягушки на речке. Кто-то в роте пел, тихо, не Равиль.

— Завтра опять на восток, — сказал Бельский, не поднимая головы. — Приказ. До Дона.

— А за Доном? — спросил Лукич.

— Не сказано.

— Никогда не сказано, — сказал Лукич. — Всё на восток и на восток. Я, знаете, Семён Аркадьевич, уже не понимаю, где у нас фронт, а где тыл. Мне кажется, мы скоро в Казань приедем. К Равилю на блины.

Бельский не ответил.

Колька смотрел на зарево на западе.

— На Волге встанем, — сказал он.

Лукич повернулся к нему. Бельский поднял голову от блокнота.

— Чего? — спросил Лукич.

— На Волге встанем, — повторил Колька. — Дальше не пойдём. Там встанем.

Лукич смотрел на него долго. Затянулся.

— Опять знаешь? — спросил он.

— Знаю.

Лукич посмотрел на Бельского. Бельский смотрел на Кольку. Поверх очков. Как всегда, когда не спрашивал.

— До Волги, — сказал Лукич медленно, — отсюда вёрст триста. Может, больше.

— Может, больше.

— Это ж сколько ещё драпать.

— Много, — сказал Колька.

Лукич докурил. Притушил о подножку. Посидел.

— Ну, — сказал он. — Раз знаешь. Значит, встанем.

Он встал, кряхтя. Отряхнул галифе. Пошёл к Равилю, к воде, неся в руке свою кружку. Колька видел, как он сел рядом с Равилем. Как протянул ему кружку. Как Равиль взял. Как они сидели вдвоём, молча, у тёмной воды. Круглый и ладный.

Бельский закрыл блокнот.

— Бирюков, — сказал он.

— Да.

— Вы ведь не скажете, откуда.

— Не скажу.

— Я и не спрашиваю, — сказал Бельский. — Я просто записываю. — Он постучал пальцем по блокноту. — Если встанем на Волге, я вам этот фильтр подарю. Двойной. Сделаю после войны. Для степи.

— Договорились.

Бельский ушёл. Колька остался у колеса.

Под сиденьем Захара теперь было пусто. В углу, за Митяевой сумкой, за гранатами. Колька чувствовал эту пустоту спиной, через кабину. Как дырку в кармане.

Он подумал, что надо бы туда что-нибудь положить. Потом подумал, что не надо.

Пусть пусто. Пусть возит.

Дон открылся сразу, весь, с высокого берега.

Степь шла ровно, жёлтая, выгоревшая, и вдруг кончилась. Обрывом. Колька затормозил так, что Лукич в кабине упёрся руками в стекло. Внизу, далеко, в сорока саженях под колёсами, лежала река. Широкая. Медленная. Песчаные косы, белые, как сахар. Тальник по отмелям. На том берегу луг, зелёный, настоящий, не выгоревший, и за лугом лес. Лес Колька не видел с апреля.

— Батюшки, — сказал Лукич. — Опять Дон.

— Тот же, — сказал Колька.

— Тот, да не тот. — Лукич вылез из кабины, встал на край, посмотрел вниз. — Тогда мы над ним на поезде ехали. По мосту. А теперь к нему своим ходом пришли. Пешком, считай.

Рота встала вдоль обрыва. Шофёры вылезали из кабин и смотрели. Никто ничего не говорил. Вода внизу была синяя, а не жёлтая, как всё последние две недели. Петька Сазонов сел на край обрыва, свесил ноги и сидел так, улыбаясь, как дурачок.

— Купаться пойдём? — спросил Васька.

— Там спуск, — сказал Кравчук и показал вниз, на балку, которая сползала к реке. — Я бачу. Спуск есть.

— Я спрашиваю, пойдём?

— Пойдём, — сказал Бельский. Он стоял у своего ЗИСа и тоже смотрел на воду. — Сначала в штаб. Потом пойдём.

Штаб стоял в хуторе, ниже по Дону, в садах.

По дороге к хутору рота прошла через армию.

Армия была новая. Колька это увидел сразу, ещё издали, по цвету. Они окапывались в степи, на гребне, вдоль всего горизонта, сколько видно, и гимнастёрки на них были зелёные. Не белые, не выгоревшие, не серые от пыли. Зелёные. Как с вещевого склада. Пилотки зелёные. Каски. Лопаты блестели на солнце, как зеркала.

Колонна шла мимо них медленно, и они выпрямлялись в окопах, опирались на лопаты и смотрели.

На роту. На машины, серые от пыли, побитые, с дырками в бортах. На шофёров, у которых лица были как маски, только зубы и глаза. На Захара с пулемётом за кабиной и с крестом, проступающим сквозь краску.

Смотрели не зло. С любопытством. Как смотрят на людей, которые вернулись оттуда, куда ты ещё только идёшь.

— Славяне! — крикнул молодой, голый по пояс, из окопа у самой дороги. — Откуда драпаете?

Рядом с ним сержант, постарше, не оборачиваясь, дал ему по затылку. Не сильно.

— Не драпаем, — сказал Колька в окно. — Возим.

— А куда возите-то? Всё на восток?

— Теперь к вам.

Молодой засмеялся. Сержант посмотрел на Кольку, на медаль, на Захара. Подошёл к дороге.

— Как он? — спросил сержант. — Немец. Сильно жмёт?

— Жмёт.

— Ну, — сказал сержант. — Мы тоже жмём.

И пошёл обратно в окоп.

Колька ехал и смотрел на них. На зелёные гимнастёрки. На блестящие лопаты. На брустверы, которые росли вдоль гребня, свежие, жёлтые, глиняные. Он вспомнил октябрь, Бородинское поле, дальневосточников в новых шинелях, которые шли мимо Дуськи и смеялись. Тех тоже было видно по цвету.