— Камель! Камель!

Учёт посмотрел на колонну. Сверху. Пожевал. Вытянул шею. Понюхал воздух.

Колонна шарахнулась ещё раз. Обошла кухню. Широко. По снегу. По целине. Подальше от верблюда.

Лукич стоял у кухни с половником. Смотрел на это.

— Не кусается он! — крикнул он вдогонку. — Чего шарахаетесь? Плюётся только!

Колонна шла дальше. Оглядываясь.

— Боятся, — сказал Стёпка. Он стоял у Учёта. Держал верёвку. — Батя. Они Учёта боятся.

— Боятся.

— Они танков не боялись. А Учёта боятся.

Колька подумал.

— Танки они знали, — сказал он. — А Учёта не знали. Не ждали.

Стёпка посмотрел на колонну. На спины в платках. На солому на сапогах.

— Мы их тоже не ждали, — сказал он. — А они пришли.

Он погладил Учёта по шее.

— Пусть боятся, — сказал Стёпка.

Мальчишка шёл в конце колонны.

Третьей колонны. Или четвёртой. Колька не считал. Колонны шли весь день. Рота стояла у дороги, ждала, пока пройдут, чтобы ехать дальше.

Мальчишка отстал. Шёл один, шагов на двадцать позади. В шинели. Немецкой. Серой. Огромной. Шинель была ему до пят. Рукава подвёрнуты. Голова замотана платком. Лицо из-под платка. Детское. Худое. Безбровое. Лет шестнадцать. Может, семнадцать. Как Стёпка. Чуть старше.

Он шёл и смотрел на кухню. На котёл. На дым из трубы.

Остановился. Напротив кухни. Напротив Захара. Стоял. Смотрел на дым.

Конвоир обернулся. Крикнул: «Шнель! Давай!» Мальчишка не пошёл. Стоял.

Колька сидел на подножке. Ел. Хлеб. Свой. Пайку. Полбуханки. С кипятком.

Мальчишка смотрел на хлеб.

Колька смотрел на мальчишку.

Он подумал про Вязьму. Про октябрь сорок первого. Про колонны наших, которые шли так же. На запад. В плен. В шинелях. С пустыми глазами. Про баб в деревнях, которые выходили к дороге и совали хлеб. Картошку. Что было. Немцы отгоняли. Бабы совали.

Он не думал, что это правильно. Не думал, что неправильно. Не думал, что жалко. Мальчишка был немец. Мальчишка пришёл сюда сам. С винтовкой. На Волгу. Стёпкина мать лежала под яблоней.

Колька встал. Подошёл. Протянул хлеб.

Мальчишка посмотрел на хлеб. Потом на Кольку. Не взял.

Колька сунул хлеб ему в руки. В рукавицы. Рукавицы были вязаные. Женские. С узором.

Мальчишка взял. Посмотрел. Прижал к груди. Под шинель. Не ел. Прижал.

Сказал что-то. Тихо. «Данке», наверное. Колька не расслышал.

Повернулся. Пошёл. За колонной. Быстро. Почти бегом. Оглянулся один раз.

Колька вернулся к подножке. Сел.

Кравчук сидел рядом. Смотрел.

— Свій хліб віддав, — сказал Кравчук.

— Свой.

— Нащо?

Колька подумал. Долго.

— Так, — сказал он.

Кравчук посмотрел на него. Кивнул. Как будто это был ответ. Отломил от своей пайки половину. Протянул Кольке.

Колька взял.

Стёпка стоял у Учёта. Смотрел вслед мальчишке. Потом на Кольку. Ничего не сказал.

Вечером, у костра, Стёпка спросил.

— Батя. Ты зачем ему хлеб дал?

— Так.

— Он же немец.

— Немец.

— Он, может, у нас стрелял. На Тракторном.

— Может.

Стёпка смотрел в огонь.

— Я бы не дал, — сказал он.

— Знаю, — сказал Колька. — И правильно.

Стёпка поднял глаза.

— А ты дал.

— А я дал.

Стёпка думал. Долго. Ключ в руке. Поворачивал его.

— Это потому что ты старый? — спросил он.

Колька засмеялся. Неожиданно. Сам.

— Потому что старый, — сказал он.

Мел Стёпка нашёл в блиндаже.

В штабном, немецком, в балке у Гумрака. Рота стояла там ночь. Блиндаж был большой, в три наката, с печкой, с нарами, с картами на стенах. С доской. Чёрной. Школьной. Висела на стене, и на ней мелом были нарисованы стрелки. Немецкие. Квадратики. Подписи.

Под доской на полочке лежал мел. Коробка. Почти полная. Белый. Немецкий. Аккуратные палочки, круглые, в бумажных обёртках.

Стёпка принёс коробку к Захару. Держал её обеими руками.

— Батя, — сказал он. — Мел.

Колька посмотрел.

— Немецкий, — сказал он.

— Мел, — сказал Стёпка. — Он не немецкий. Мел — он мел.

Колька подумал.

— Я не буду писать, — сказал он. — Не я писал.

— А я не тебе, — сказал Стёпка. — Я Вале. Отдам. Когда увидим. Она ж говорила: кончился. Весь. Об дверцу.

Он сунул коробку за пазуху. Под ватник. К ключу.

— Я ж говорил, — сказал Стёпка. — Мел легче.

Город Колька увидел двадцать шестого.

С высоты. С западной стороны. Рота шла за пехотой к окраинам, и дорога поднялась на гребень, и Колька остановил Захара наверху. Вышел. Посмотрел.

Город лежал внизу. Длинный. Вдоль Волги. На двадцать вёрст. Сколько видно. Серый, чёрный, белый. Без крыш. Без окон. Без стен местами. Трубы. Стены. Коробки. Дым. Белая полоса Волги за ним. Вся во льду.

Колька его видел в августе. С этой же стороны. Живой. С трамваями. С квасом. С мальчишками на пристанях.

Теперь вот такой.

Стёпка вышел из кабины. Встал рядом. Смотрел.

Не на центр. На север. Налево. Туда, где вдоль Волги, далеко, в дымке, торчали трубы. Высокие. Много. Заводские.

— Тракторный, — сказал Стёпка.

— Тракторный.

— Там немцы ещё?

— Ещё.

Стёпка смотрел на трубы.

— Там папка, — сказал он. — И столб. И яблоня.

— Знаю.

— Мы туда поедем?

— Поедем.

— Когда?

Колька посмотрел на город. Направо, на юг, где с утра било. Налево, на север, где тоже било. Посередине, где-то в центре, над городом, торчала высота. Невысокая. Круглая. С разбитыми баками на макушке. Колька знал её. Был на ней в августе. Сегодня утром на неё, говорили, вышли наши с той стороны. С Волги. Те, кто держал город все эти месяцы. И наши с этой стороны. С запада. Сошлись. Как у Калача. Только на кургане.

Котёл разрезало надвое.

— Скоро, — сказал Колька.

Стёпка посмотрел на него.

— Ты знаешь?

Колька подумал.

— Знаю, — сказал он.

Стёпка кивнул. Как Лукич кивал. Не спрашивая больше.

Потом достал из-за пазухи коробку. С мелом. Открыл. Взял одну палочку. Посмотрел на неё. Положил обратно. Закрыл.

— Я там тоже напишу, — сказал он. — На столбе. Что сам. Со второй.

— Напишешь.

— Немецким мелом, — сказал Стёпка. — Пусть.

Ветер шёл с Волги. Холодный. Колька стоял на гребне, рядом со Стёпкой, рядом с Захаром. Смотрел на город. На курган. На трубы Тракторного.

Сзади, внизу, на дороге, рота ждала. Синицын стоял у своего ЗИС-5В, смотрел вверх, на гребень. Не звал.

Лукич стоял у кухни. Учёт стоял у кухни.

Через стекло Захара, новое, зеленоватое, с пузырьком в углу, город был виден весь.

Про Паулюса узнали тридцать первого. К вечеру.

Узнали, как узнают всё: от шофёров. Колька стоял в очереди на заправку у склада горючего на западной окраине, и шофёр с соседнего ЗИСа, пожилой, с усами, перегнулся из кабины.

— Слыхал? Генерала ихнего взяли. Главного. В подвале. В универмаге. Сам вышел. Говорят, небритый.

— Слыхал, — сказал Колька.

Он не слыхал. Знал. С лета. С Оскола. «Паулюса возьмём». Сказал Лукичу в степи, у костра, и Лукич ответил: «Опять знаешь?»

Вот. Взяли.

Колька ехал обратно к роте и ждал, что почувствует что-то. Ну хоть что-то. Как Андрей, который читал про это в книжках, смотрел по телевизору хронику: генерал в шинели, с поднятым воротником, выходит из подвала. А почувствовал только, что Захар на подъёме тянет плохо. Свечу надо смотреть. Третью.

Лукич ждал у кухни. Посмотрел на Кольку.

— Слыхал?

— Слыхал.

— Ты ж говорил, — сказал Лукич. — Летом. В степи. Паулюса возьмём. Я ещё подумал: какого Паулюса? Кто такой? Контуженный. — Он помолчал. — Взяли.

— Взяли.

— Опять знал?

— Знал, — сказал Колька.

Лукич покачал головой. Не удивлённо. Устало. Как будто Колька был погодой. Как будто дождь, который обещали, пошёл.

— Ну, — сказал Лукич. — Значит, правильно знал.