— И моя пишет.

— Ну вот, — сказал Васька. Подумал. — Ты прочитай его, Коль. Шуркино. Неудобно же. Человек спрашивает.

— Не моё.

— Твоё, — сказал Васька. — Тебе ж писала.

— Тому мне.

Васька посмотрел на него. Долго.

— Ты опять как контуженный, — сказал он. — Ну, как хочешь.

Он помолчал. Потом засмеялся.

— Телёнок, — сказал Васька. — Рыжий. Васька. Ты представь, Коль. Приеду, а там Васька. Мамка его, небось, кормит лучше, чем меня.

Двадцать второго вечером рота стояла на западной окраине, у балки, в садах.

Колька лежал под Захаром. Проверял новую рессору. Стремянки держали. Захар стоял ровно. Не садился.

Бельский пришёл от штабной полуторки, когда стемнело.

— Немцы перешли Дон, — сказал он.

Колька вылез.

— Где?

— Севернее Калача. На плацдарм. Говорят, много. Говорят, наводят мосты.

Лукич сидел на подножке. Курил. Не спросил ничего.

Равиль у мотоциклов перестал чистить карбюратор.

— Сколько до Дона отсюда? — спросил Васька.

— Шестьдесят вёрст, — сказал Бельский.

— Шестьдесят, — повторил Васька. — Это немного.

— Немного, — сказал Бельский.

Он постоял. Посмотрел на восток, туда, где за садами, за крышами, внизу, лежала Волга. Её не было видно. Только тёмное. Затемнение. Ни одного огня в городе. Город лёг спать.

— Бирюков, — сказал Бельский. Тихо. — Вы говорили: на Волге встанем.

— Говорил.

— Мы на Волге.

— На Волге.

Бельский кивнул. Как будто записал. И ушёл.

Колька сел на подножку рядом с Лукичом.

Тихо было. Где-то в садах трещал кузнечик. Где-то в городе, далеко, лаяла собака. Пахло яблоками и бензином. На западе, на горизонте, за степью, мигало. Беззвучно. Как зарница.

— Лукич, — сказал Колька.

— Ну.

— Ничего.

Лукич покосился на него. Затянулся.

— Знаешь чего? — спросил он.

Колька подумал.

Он знал город. Знал, что его назовут. Знал, что тут встанем. Знал, что здесь будет такое, что потом, после войны, баки на высоте снесут и поставят на их место бетонную мать с мечом. Не знал, когда начнётся. Не знал, кто доживёт.

— Нет, — сказал он. — Ничего не знаю.

— Ну и хорошо, — сказал Лукич. — Спи тогда.

Колька не спал.

Он сидел на подножке, пока не посветлело на востоке, над Волгой. Небо там стало серым, потом розовым. В садах проснулись птицы. В городе зазвенел первый трамвай.

Было двадцать третье августа. Воскресенье.

С утра было воскресенье.

Колька это понял по городу. Трамваи ходили реже. На улицах было больше людей, и люди шли не на работу, а так. С сумками на рынок. С детьми на набережную. В белых рубашках, в светлых платьях. Из открытого окна на втором этаже играл патефон. Колька проезжал мимо и слышал: «Утомлённое солнце». Как в той жизни, в фильме.

Роте дали наряд на север. На станцию у Тракторного завода. Оттуда снаряды на батареи за посёлком, на северную окраину.

Колька ехал через весь город. Час. Город был длинный, как кишка, вдоль реки, и дорога шла через него, через заводы, через посёлки, мимо оврагов, мимо бараков, мимо садов. Заводы работали и в воскресенье. Трубы дымили. Из-за заборов шёл гул, ровный, железный.

Тракторный был огромный.

Колька видел заводы. В той жизни, в своей, видел мёртвые: пустые цеха, выбитые стёкла, деревья на крышах. Этот был живой. Корпуса из стекла и бетона, длинные, на версту. Трубы. Подъездные пути. Ворота. У ворот стояли танки.

Тридцатьчетвёрки. Новые. Некрашеные. Серые, голого металла, с рыжими пятнами сварки на броне. Возле них ходили люди в спецовках. Не танкисты. Рабочие. Кто-то сидел на башне и ел хлеб.

— Это ж прямо с конвейера, — сказал Кравчук. — Голые. Як новорождённые.

— С конвейера, — сказал Колька.

Танки на станции грузили на платформы. Отправляли на фронт. Фронт был где-то там, на западе, за Доном, за шестьдесят вёрст.

Так все думали.

В четыре часа Колька стоял на бугре за посёлком и смотрел, как разгружают Захара.

Батарея зенитная. Девчонки. Колька сначала не поверил: в касках, в гимнастёрках, с косами под касками, у длинных зенитных пушек, задранных в небо. Командовала лейтенант, тоже девчонка, лет двадцати, тонкая, с биноклем. Ящики со снарядами девчонки таскали вдвоём, за ручки, и ругались, как шофёры. Без мата, но так, что Лукич крякал.

— Валю бы сюда, — сказал Васька. — Она б им показала.

— Она б не пошла, — сказал Колька. — Она с флажками.

Васька замолчал.

Колька посмотрел на север. За батареей, за балкой, вёрстах в трёх, была Волга. Широкая, серебряная, с островами. По ней шёл пароход. Белый. Колёсный. Вверх. Из трубы дым.

А севернее, на самом берегу, у деревни, вдруг вспыхнуло.

Колька смотрел. Не понял сначала. Вспыхнуло ещё. Пыль. Дым. И звук пришёл. Удары. Сухие, тяжёлые, частые. Пушки. Танковые. Колька знал этот звук с Оскола. Не спутаешь.

Пароход на Волге вдруг дёрнулся. Над ним встал столб воды. Второй. Пароход повернул к другому берегу, тяжело, кренясь, и из него повалил чёрный дым.

— Это что? — сказал Васька. — Коль. Это что там?

Лейтенант с биноклем стояла рядом. Опустила бинокль. Лицо у неё побелело.

— Танки, — сказала она. — Немецкие. На Волге.

Она сказала это тихо. Как будто не поверила сама.

Колька тоже не поверил. Шестьдесят вёрст. Вчера вечером было шестьдесят вёрст. Вчера вечером немцы только перешли Дон.

А сейчас они стояли на Волге.

Лейтенант закричала. Девчонки кинулись к пушкам.

И тут загудело небо.

Колька поднял голову. С запада, из-за степи, шли самолёты. Не девять. Не двадцать. Колька начал считать и бросил. Они шли волнами, рядами, как на параде, тяжёлые, двухмоторные, и за ними ещё, и ещё, и над ними мелкие, быстрые, как мошкара. Гул стоял такой, что дрожала земля. Сильнее, чем в июне от танков. Сильнее, чем от всего.

Они шли не на батарею. Не на завод. Они шли на город.

На юг. Вдоль реки. Туда, где трамваи и квас.

— По машинам! — заорал Колька. — Вась! Лукич! По машинам!

Девчонки у пушек не стреляли по самолётам. Лейтенант кричала, махала рукой. Стволы пушек, длинные, задранные в небо, опускались. Медленно. Вниз. Горизонтально. На север. На танки.

Зенитки били по танкам.

Колька видел это, разворачивая Захара. Девчонки в касках стоят у пушек, стволы горизонтально, и бьют. По земле. Прямой наводкой. А с севера идут танки. Их было видно. Серые. С крестами.

— Им же конец, — сказал Кравчук. — Батя, им же конец. Они ж зенитчицы.

— Знаю.

— Батя!

— Знаю! — заорал Колька. — Держись!

Он гнал Захара вниз, к посёлку, к заводу. За ним Васькин Фриц. За ним ещё два ЗИСа. Сзади, на бугре, били зенитки. Сухо, часто. Он не обернулся.

Город горел.

Колька въехал в него через полчаса и не узнал.

Горело всё. Дома. Целые кварталы. Деревянные домики по оврагам горели, как спички, разом, по всему склону. Каменные горели изнутри, из окон шёл огонь, и стены стояли, а внутри всё рушилось. Дым шёл в небо чёрный, жирный, и солнце в нём стало красным, тусклым, как фонарь. Самолёты шли волна за волной. Бомбы падали и падали. Земля вздрагивала, не переставая.

На берегу горели нефтебаки.

С горы их было видно. Огромные, круглые, серебряные, они стояли рядами у самой воды, и теперь из них били столбы огня. Вверх, на сто сажен. Чёрный дым над ними закрывал полнеба. А нефть, горящая, текла из пробитых баков по откосу вниз. В Волгу.

И Волга горела.

Колька остановил Захара. Не мог не остановить.

По воде, от берега, плыл огонь. Широкой полосой. Жёлтый, рыжий, с чёрным дымом. Нефть горела на воде, и течение несло её вниз, вдоль города, и река была в огне. Огонь на воде. Колька видел это раз в жизни, в той, в кино, и думал, что так не бывает.

Бывает.

— Батя, — сказал Кравчук. Шёпотом. — Это ж вода. Это ж вода горит.