Машины шли за ним. Одна. Вторая. Пятая. Восьмая. Все.

Бельский стоял на мосту. Посередине. Ждал.

Их не было.

Колька стоял на том берегу и смотрел на север. На просёлок вдоль реки. Пустой. Пыли не было. Над степью на севере, далеко, висело что-то жёлтое, огромное, медленно оседающее. Та пыль. От веток. И в ней вспыхивало. Танки стреляли.

Минута. Две. Пять.

Лейтенант у катушки смотрел на Бельского. Бельский стоял на мосту и не смотрел на лейтенанта.

— Товарищ старший лейтенант! — крикнул лейтенант. — Всё! Они не придут! Там танки!

Бельский не ответил.

Колька стоял рядом с Захаром. Рядом стоял Равиль, держал мотоцикл за руль. Молчал. Равиль молчал редко. Лукич сидел в кузове на пустых ящиках, без пилотки. Пилотку он держал в руках.

Колька увидел их первым.

Не пыль. Мотоцикл. Маленький, чёрный, на просёлке, вдоль реки. Без пыли. Шёл быстро, но без пыли, потому что просёлок был глиняный, твёрдый, как Колька и говорил. За ним «Блиц». Второй.

Двое.

— Двое, — сказал Равиль.

Колька смотрел. Мотоцикл приближался. В коляске кто-то был. Кто-то большой, усатый. В коляске, а не за рулём.

Кравчук.

— Кравчук в коляске, — сказал Колька. — Генка его везёт.

Мотоцикл влетел на мост. Генка вёл, стоя на подножках, по-Равилеву. Кравчук сидел в коляске, держался за борт, без пилотки, усы торчали. За мотоциклом на мост въехал «Блиц». Петька. Колька узнал его по тому, как он затормозил перед мостом. Заранее. За Петькой второй. Васька. Колька узнал его по тому, как он не затормозил вообще.

На севере, на гребне, над рекой, показалось что-то серое. Угловатое. Танк.

— Взрывай! — заорал Колька лейтенанту. — Как пройдут, взрывай!

Генка слетел с моста на этот берег. Петька. Васька. Бельский соскочил с настила последним, побежал, споткнулся, упал, встал.

Лейтенант крутанул ручку.

Мост поднялся. Весь, разом, посередине. Доски, сваи, перила. Встал дыбом и рухнул в воду, в Оскол, с грохотом, с брызгами, с белым облаком дыма. По воде пошли волны. На этот берег полетели щепки.

На гребне танк остановился. Постоял. Повёл стволом. Выстрелил. Снаряд ушёл за реку, далеко, в поле. Танк постоял ещё и попятился. Скрылся.

Кравчук вылез из коляски сам. Сел на траву. Усы у него были в пыли, лицо в пыли, гимнастёрка порвана на плече.

— Хлопцы, — сказал он. — Фриц мой. Того. Ага.

— Что с ним?

— Танк. — Кравчук махнул рукой на север. — Я ветки бросил, на развилке, как было сказано, сворачиваю. А он из-за бугра. Прямо. Метров с пятисот. Он, видать, думал, свой. А потом увидел, что мы не туда, и как дал. По кабине. Я из дверцы, а Фриц горит. — Кравчук посмотрел на Генку. — А этот вернулся. Хлопчик. Они уже ушли вперёд, а он вернулся. Я по степи бегу, а он на меня летит. Как чёрт. Прыгай, кричит, дядя! Ну я и прыгнул.

Генка стоял у мотоцикла. Рыжий, конопатый, с ободранным подбородком. Сияющий.

Равиль подошёл к нему.

Колька видел, как Равиль подходит. Как останавливается перед Генкой. Как поднимает руку. И как Генка зажмуривается, ожидая подзатыльника.

Равиль обнял его. Крепко. Молча. Постоял.

Потом отпустил и дал подзатыльник.

— Ты гнал, — сказал он.

— Я назад гнал! Не вперёд!

— Всё равно гнал. — Равиль отвернулся. Колька видел, что глаза у него мокрые. — Молодец. Но гнал.

Васька вылез из Фрица. Подошёл к Кольке.

— Ну? — сказал он. — Я ж говорил, ничего не будет. — И сел на траву, рядом с Кравчуком, потому что ноги у него подкосились.

Петька стоял у своего Фрица и держался за крыло.

— Я тормозил заранее, — сказал он Кольке. — Перед мостом. Видел?

— Видел.

— Заранее, — сказал Петька и тоже сел.

Вечером рота стояла в балке, за рекой, вёрстах в десяти от взорванного моста.

Над степью на западе горело. В трёх местах. Небо там было красное, низкое, дымное. Грохотало. Не переставая.

Бельский вернулся из штаба. Он шёл от штабной полуторки к машинам. Медленно. Как старик. Он подошёл к Захару, у которого сидели Колька, Лукич и Равиль. Постоял.

— Дивизия, — сказал он, — та, которой мы снаряды возили. Отошла. Не вся.

Никто ничего не сказал.

— Батарея у кургана, — сказал Бельский. — Капитан. Не отошла.

Лукич снял пилотку. Опять.

Бельский сел на подножку рядом с Колькой. Снял очки. Не протирал. Просто держал в руках.

— Приказ, — сказал он. — Отходим. Утром. Все. На восток.

— Куда на восток? — спросил Лукич.

— Не сказано. На восток.

Колька сидел и смотрел на зарево.

Он знал, куда. Не по карте. Не по приказу. По той дрожи земли, которая шла с севера с двадцать восьмого числа. По пыльным бусам на горизонте. По лицу шофёра у колодца, который говорил про Харьков.

До Волги.

Он не сказал этого вслух. Бельский бы не спросил. Лукич бы спросил, «опять знаешь?», а Колька не хотел сейчас знать. Не хотел, чтобы это было правдой. Волга была далеко. Вёрст триста. Четыреста. Через Дон, через всю эту степь, по жаре, по пыли, под мессерами.

Знать это было хуже, чем не знать.

— На восток, — сказал Колька.

— На восток, — повторил Бельский. Надел очки. — Спасибо, Бирюков. За пыль.

— Это не моя пыль, — сказал Колька. — Это Петькина. И Васькина. И Кравчука. И Генкина.

— За балку тогда.

— За балку можно.

Бельский встал. Постоял. Потом сказал, глядя на зарево:

— Я, Бирюков, на мосту стоял и думал: я их сейчас убил. Троих. Своими руками. Отправил. Я всю жизнь, знаете, считал. Нагрузки, допуски. Сколько выдержит. А людей так нельзя считать. — Он помолчал. — Оказывается, можно. Это хуже всего.

— Они пришли, — сказал Колька.

— Двое пришли, — сказал Бельский. — Один пришёл в коляске.

И ушёл к своему ЗИСу, длинный, сутулый, в серой от пыли гимнастёрке.

Лукич сидел рядом и крутил пилотку в руках.

— Три диска, — сказал он. — Верёвок нет. Фрица второго нет. Пятого нет. — Он вздохнул. — Списать нечем. Акта нет.

— Не списывай, — сказал Колька.

— Не спишу, — сказал Лукич. — Пусть будет пропало.

Генка Мостовой у своего мотоцикла пел. Равилеву песню, по-татарски, не зная ни слова, на слух. Фальшиво. Громко.

Равиль слушал. И не хватался за голову.

В июле степь перестала быть красной.

Тюльпаны отцвели ещё в мае. Потом была зелёная, потом серебряная, ковыль, который ходил под ветром волнами, как вода. Теперь она стала жёлтая. Выгоревшая. Сухая, как солома, как бумага, как пепел. Трава под колёсами хрустела. Полынь пахла так, что першило в горле. Земля потрескалась, и в трещины можно было сунуть палец.

И над всем этим стояла жара.

Колька видел жару. Не чувствовал, а видел. Она дрожала над дорогой прозрачными волнами, и дорога впереди плыла, ломалась, превращалась в озеро, которого не было. Небо было белое, выцветшее, без облаков. Солнце висело в нём с пяти утра до девяти вечера и било в крышу кабины, как молотом. В кабине Захара в полдень было как в бане. Руль обжигал ладони. Колька обмотал его тряпкой.

Рота шла на восток. На юго-восток. Не одна.

Шли все.

По степи, по всем дорогам и без дорог, шла армия. Не колонной, а рекой. Широкой, мутной, медленной. Машины. Подводы. Пушки на конной тяге и на тракторах. Пехота, пешком, по обочинам, в пыли, с винтовками на плече, в выгоревших добела гимнастёрках. Беженцы на телегах, с узлами, с самоварами, с детьми на узлах. Колхозные стада, коровы, овцы, свиньи, которых гнали на восток мальчишки с кнутами и старики, и стада эти перегораживали дороги, и машины стояли и сигналили, а коровы смотрели на них и не уходили.

И над всем этим пыль.

Пыль была везде. В глазах. В зубах. В ушах. Под гимнастёркой. В хлебе, в каше, в кружке с водой. Колька проводил рукой по лицу, и ладонь становилась серой. Плевал, и плевок был серый. Лицо у всех было одинаковое: серая маска, белые зубы, красные глаза.