Рота стояла вокруг и смотрела.

— Батя, — сказал Петька. — А нам? У нас трубы нет.

— У вас нет, — сказал Колька. — Поэтому слушайте.

Он собрал шофёров.

— Брод вот. — Он показал на протоку. — От вербы на ту косу. Наискось. Вешки поставлю. На середине глубоко. Вам по капот. Пятнадцать шагов глубоко. Потом мельче. Идти на первой. Газ ровно. Не дёргать. Не останавливаться. Что бы ни было. Если остановишься, он воды хлебнёт, и всё. Пока едешь, волна перед бампером, под капотом ямка, мотор дышит. Остановился, волна догнала. Всё. Понятно?

Кивали.

— Дистанция двадцать шагов. Не догонять. Если передний встал, объезжай. Не стой за ним. Ремни вентилятора все снять. Трамблёры в тряпку.

— А если встанешь? — спросил Сидоренко. Он сидел в кабине ЗИСа с ящиками, который ему выделил Лукич. Не свой ЗИС. Чужой. Брошенный на спуске, без хозяина.

— Тогда вылезай и иди. Машину потом.

— Машину жалко.

— Себя жальче, — сказал Колька. — Ты ж несгораемый. А непотопляемый ты или нет, мы не проверяли.

Рота засмеялась. Сидоренко тоже.

Захар вошёл в воду первым.

Колька вёл. Кравчук сидел справа. Лукич в кузове, на ящиках, держался за кабину. Петька с вешками ушёл вперёд раньше, по горло в воде, и вешки стояли, ивовые прутья, торчали из протоки, наискось, от вербы к косе.

Первая. Газ ровно.

Вода ударила в бампер. Встала бугром. Пошла по крыльям, по капоту, по фарам. Захар осел. Колька чувствовал, как его тянет течением вбок, всего, тяжёлого, вниз по реке. Держал. Левее. Против течения. Вешка. Вешка.

Шноркель над крышей свистел. Тянул воздух. Мотор рычал, глухо, из-под воды, ровно.

Вода плеснула в кабину. На ноги. На педали. На сиденье. Кравчук поджал ноги, ругнулся по-украински.

Середина.

Вода шла по капоту. По лобовому стеклу снизу. Река была прямо перед ним, на уровне глаз, и вешки, и коса острова впереди, светлая. Захар шёл. Тяжело. Медленно. Как бык через реку. Шесть цилиндров. Ни один не сбился.

— Иди, Захар, — сказал Колька. — Иди, родной. Иди.

Захар шёл.

Вода стала уходить. С капота. С фар. С бампера. Колька почувствовал, как колёса взялись за песок. Твёрже. Твёрже. Захар выполз на косу, весь в воде, как большая серая собака, и с него текло, с крыльев, с подножек, из кабины, из-под дверей.

Колька остановил. Обернулся.

Лукич в кузове сидел на ящиках. Мокрый по пояс. Держал свой вещмешок над головой. Сухой.

— Диски сухие, — сказал Лукич. — Это я так. Для учёта.

Рота шла за ним.

Бородин. Петькин Фриц. Васькин Фриц. ЗИСы. Колька стоял на косе, по колено в воде, и смотрел на каждого. Махал рукой. Правее. Левее. Газ. Ровно.

Шли. Тяжело, медленно, с волной перед бампером. С паром из-под капота, когда холодная вода доставала горячий мотор. Шли.

Восьмым шёл ЗИС Агеева.

Агеев был тихий, рыжеусый, из-под Калуги, с полуторки пересел на ЗИС ещё весной. Колька видел, как он входит в воду. Хорошо. Ровно. Как он доходит до середины.

Перед ним, двадцатью шагами раньше, Фриц первый вдруг вильнул. Вбок. Течением. Шофёр выправил. Затормозил. На полсекунды.

Агеев, сзади, увидел, как передний тормозит. И тоже затормозил.

Колька увидел, как волна перед бампером ЗИСа подходит под капот. Догоняет. Накрывает.

ЗИС чихнул. Дёрнулся. Встал.

— Агеев! — заорал Колька. — Вылезай!

Фриц первый, впереди, после торможения, тоже сбился с вешек. Колька видел, как его заносит течением вниз. Правыми колёсами с отмели. В глубину. Фриц накренился. Пошёл боком. Мотор захлебнулся. Фриц сел на дно, накренившись, кабиной по окна в воде.

Шофёр Фрица вылез через окно на крышу кабины. Сел на крышу. Агеев вылез из ЗИСа и стоял на подножке. По пояс в воде.

Сзади шли остальные.

— Объезжай! — кричал Колька. — Не стой! Объезжай левее!

Объезжали. Один за другим. Мимо ЗИСа Агеева, мимо Фрица первого, левее, по краю мели. Последним шёл Сидоренко. Объехал. Вылез на косу. Встал. Выскочил из кабины.

— Не потонул! — заорал он. — Батя! Не потонул!

Агеева и шофёра Фрица вытащили на верёвке. Равиль кинул. Равиль с Петькой перевезли мотоциклы в кузовах, и Равиль первым делом, на косе, полез в воду с верёвкой.

ЗИС Агеева и Фриц первый остались в протоке.

Колька стоял на косе и смотрел на них. ЗИС стоял ровно, только кабина торчала из воды. Фриц лежал на боку, накренившись, как уставшая лошадь. Течение обтекало их, журчало. Как тогда. В июле сорок первого. Две полуторки в реке. Одна тихо, другая дымясь.

Лукич встал рядом.

Снял пилотку. Мокрую.

Подержал. Надел. Снял опять.

— Две, — сказал он.

— Две.

— Ну, — сказал Лукич. — Люди-то все.

— Люди все.

— Значит, две, — сказал Лукич и надел пилотку.

Паром ходил всю ночь.

Две машины. Через основное русло. На тот берег. Катер тарахтел, тянул. Сержант-сапёр сначала ругался, кричал, что у него приказ, что паром спрятан, что никто не должен знать. Потом приехал Бельский. Поговорил с ним. Минут пять. Колька не слышал, что он говорил. Видел только, что сержант слушает и смотрит на Бельского так, как лейтенант у Бережного смотрел.

К рассвету рота была на том берегу.

Колька переправился последним. С Захаром. Стоял на пароме у борта и смотрел назад.

Правый берег горел.

Весь. От Калача вверх, сколько видно. Там, наверху, на высоком берегу, в степи, стоял дым, и в дыму вспыхивало, и гремело. Пробка у моста ещё была там. Там ещё стояли машины. Колька смотрел и не мог отсюда разглядеть, есть ли там на дороге регулировщица.

Он думал, что есть.

Он думал, что Клава стоит.

Лукич подошёл к нему. Встал рядом у борта.

— Калач отдаём, — сказал Лукич.

Колька посмотрел на городок. Белые дома, справа, выше по реке. Церковь. Элеватор. Над городком тоже дым.

— Отдаём, — сказал Колька.

— Ничего, — сказал Лукич. Посмотрел на Калач. Долго. Как на бочку у деда Кондрата. — Отдали — заберём.

— Заберём.

— Ты знаешь? — спросил Лукич. Не «опять знаешь». Просто: знаешь.

Колька подумал.

— Знаю, — сказал он.

На левом берегу, в лесу, в вербах, рота стояла до полудня. Сушились.

Колька снял шноркель с Захара. Отвязал Дуськину трубу, шланг от противогаза. Обтёр. Положил в кузов. Надел ремень вентилятора. Размотал трамблёр. Слил воду из картера, из-под пробок. Сменил масло, всё, сколько было. Захар стоял в вербах и сох. С него ещё капало.

Потом Колька обошёл Захара. Посмотрел на дверцу.

Дверца была чистая.

Совсем. Вода протоки прошла по ней, по самые стёкла, и смыла всё. Пыль. Грязь. Мел. Ни одной буквы. Ни «З». Ни «А». Ни «Х». Только серая краска, пятнистая, и на ней, сквозь зелень, крест.

Колька стоял и смотрел.

— Подновить? — спросил Лукич. Он стоял сзади. — Мел у кого-нибудь найдём. Я найду.

— Нет.

— Почему?

— Не я писал, — сказал Колька.

Лукич посмотрел на чистую дверцу. Потом на Кольку.

— Она напишет, — сказал Колька.

Лукич ничего не сказал. Кивнул. Ушёл к кухне.

Колька сунул руку в правый карман галифе. Пусто. Колышка не было. Колышек был там, в Калаче, в госпитале, в санбате, где-то. На Валиной ноге. Под бинтом. Примотанный.

Он вытащил руку.

В нагрудном кармане лежал треугольник. Нераспечатанный. Мокрый насквозь. Цветка на нём больше не было. Листиков тоже. Только мокрая бумага в клеточку и расплывшиеся лиловые буквы.

И сухарь. Валин. Тоже мокрый.

Колька достал сухарь. Посмотрел. Положил на подножку Захара. На солнце. Сушиться.

Этот сухарь она кинула ему в кабину в октябре, под Вязьмой. «Долг». Колька его так и не съел.

Он сел рядом с ним на подножку.

Мёртвые сухари не едят, сказал когда-то Митяй.

Колька смотрел на тот берег. На дым над правым берегом. На Дон, который тёк между ним и всем, что осталось там. Широкий. Медленный. Зелёный.

Найду, подумал он. Найду, и съедим. Пополам.

На левом берегу Дона рота два дня стояла в вербах и считала, что у неё осталось.