Он сунул колышек под ремень. Повернул. Раз. Ещё раз. Ремень врезался в ногу. Валя закричала. Клава держала её за плечи и плакала, громко, по-бабьи.

Колька повернул ещё.

Кровь остановилась.

Он держал колышек. Смотрел на рану. Не било. Сочилось, но не било. Он держал и не отпускал, и чувствовал, как трясутся руки, и держал.

— Клава, — сказал он. — Бинт. Есть бинт?

У Клавы был бинт. В кармане. Индивидуальный пакет. Клава разорвала его зубами. Колька примотал колышек к ноге, чтобы не раскрутился. Туго. Поверх перевязал рану. Бинт сразу стал красный.

— Время, — сказал он Клаве. — Сколько сейчас? Время запомни. Скажешь врачу. Когда затянули. Больше двух часов нельзя. Скажешь.

— Я не знаю, сколько время, — сказала Клава. — У меня нет часов.

— Тогда скажи: после налёта. Сразу после. Поняла?

— Поняла.

Колька сел на пятки. Посмотрел на Валю.

Валя была в сознании. Белая. Совсем. Губы серые. Глаза открыты. Она смотрела на него.

— Бирюков, — сказала она. Шёпотом. — Руки покажи.

Колька посмотрел на свои руки. Они были красные. По локоть. Её кровью.

Он показал.

Валя смотрела на его руки. Долго.

— Это не твоя, — сказала она.

— Не моя.

— Ну и хорошо, — сказала Валя и закрыла глаза.

Лодку нашёл Бельский.

Колька не видел, откуда он взялся. Только что не было, и вот он уже бежит вниз по спуску, длинный, в очках, без пилотки, а за ним двое сапёров. У берега, ниже моста, сапёры грузили раненых в лодку. Большую, деревянную, с вёслами. На тот берег. Моста больше не было.

— Сюда, — сказал Бельский. — Бирюков. Сюда её.

Колька поднял Валю. Она была лёгкая. Совсем лёгкая. Он не думал, что она такая лёгкая. Клава поддерживала ногу. Бельский шёл рядом, держал Валину голову.

У лодки сапёр, пожилой, в мокрой гимнастёрке, посмотрел на ногу. На закрутку.

— Кто делал? — спросил он.

— Я.

— Правильно делал, — сказал сапёр. — Клади.

Колька положил её в лодку. На дно. На шинели, которые там лежали, мокрые, в крови. Рядом с другими.

Он выпрямился.

Бельский смотрел на него.

— Бирюков, — сказал Бельский. Тихо. — Лодка.

Колька понял.

Бельский ему давал. Без слов. Как давал тогда, под Рязанью. Лодка, на тот берег, с ней. Там госпиталь, там санбат, там её понесут и будут резать, и он будет рядом. И Бельский ничего не увидит. Бельский всегда ничего не видел.

Колька посмотрел наверх. На спуск.

На спуске горели машины. Три. Пять. Мост лежал в воде. Пробка стояла. Сто машин, двести. И среди них, на склоне, серый, пятнистый, стоял Захар. И за ним рота. Шестнадцать машин. Людей шестьдесят. И Лукич, который сейчас, наверно, ходит между машинами, загребая правой, и считает. И Васька. И Петька. И Равиль.

И немцы с севера и с юга.

Моста нет. Паромы забиты на двое суток. Брод надо искать.

Кроме него некому.

— Машины, Семён Аркадьевич, — сказал Колька.

Бельский смотрел на него.

— Брод искать, — сказал Колька. — Кроме меня некому.

Бельский смотрел на него ещё секунду. Потом кивнул. Один раз. И отвернулся.

Колька наклонился над лодкой.

Валя открыла глаза. Посмотрела на него. Поняла. Сразу. Как всегда понимала. Раньше, чем он скажет.

— Иди уже, Бирюков, — сказала она. Шёпотом. — Не мешай.

И улыбнулась. Чуть-чуть. Серыми губами.

Потом подняла руку. С трудом. Дотронулась до кармана гимнастёрки. Там, где мел.

— Тут, — сказала она. — Не потеряю.

Сапёры оттолкнули лодку.

Лодка шла через Дон.

Колька стоял на берегу, по щиколотку в воде, и смотрел. Сапёры гребли. Тяжело, вразнобой. Лодка была перегружена, сидела низко, вода подходила к самым бортам. Лодка шла наискось, против течения, к тому берегу, к Калачу, к белым домам.

Над рекой ещё висел дым от налёта. Лодка вошла в дым.

Колька смотрел.

Лодка вышла из дыма. Маленькая. Дальше. Ещё дальше. Он уже не видел, кто в ней. Видел только вёсла. Как они поднимаются и опускаются. Блестят.

Потом не видел вёсел.

Потом лодку.

Он стоял.

Сзади, наверху, на спуске, кто-то орал. Сигналили машины. Ржали лошади. Пробка ожила. Без моста, без регулировщицы, пробка начинала ползти сама, во все стороны, к паромам, к берегу, и сцеплялась, и вставала намертво.

Колька обернулся.

На спуске, у воронки, где был бугорок, в пыли лежал флажок. Жёлтый. Палка сломана пополам. Ткань в пыли и в чём-то тёмном.

Клава подняла его.

Посмотрела на него. Вытерла о юбку. Медленно. Старательно. С двух сторон. Потом сунула котелок в руки кому-то, какому-то пехотинцу, который стоял рядом и не понял, что ему дали.

Подняла красный. Подняла жёлтый.

И вышла на дорогу. Огромная. Румяная. С косой. В пыли. Посреди пробки.

Подняла жёлтый над головой.

Выше, чем положено. Намного выше.

Машины встали. Сначала одна. Потом другая. Потом пошли. По одной. Как зубья у гребёнки.

Колька смотрел на Клаву.

Потом повернулся и пошёл наверх. К Захару.

Брод нашёлся в трёх верстах ниже Калача.

Колька шёл по берегу вниз по течению час. Один. Смотрел на реку. Дон здесь был широкий, медленный, и посередине у него лежал остров. Длинный, песчаный, с тальником, с вербами. Река обходила его с двух сторон. Слева, у того берега, основное русло. Глубокое, тёмное, гладкое. Справа, у этого берега, протока.

Колька смотрел на протоку.

Река, она не врёт. Где глубоко, там гладко. Где мелко, там морщится.

Протока морщилась.

Не вся. Полоса. Наискось, от вербы на этом берегу к песчаной косе на острове. Рябь. Светлее. Вода на ней шла иначе, чем рядом, мелко дрожала.

А на острове, на той его стороне, у основного русла, стоял паром.

Его было видно сквозь тальник. Сапёрный паром, на понтонах, с катером. И очереди у него не было. Совсем. Потому что к острову не было дороги. Никто не знал, что на острове паром. Сапёры, видно, перегоняли его с того берега на остров, чтобы не разбомбили у Калача. Прятали.

Колька разулся. Разделся до исподнего. Взял в вербах палку, длинную. И пошёл в воду.

По колено. Выше. Песок под ногами, твёрдый. Ещё выше. По пояс. Течение тянуло, сильно, Колька шёл наискось, против течения, щупая палкой. По грудь. На середине протоки вода дошла ему до груди и стояла. Шагов пятнадцать. Потом стала уходить. По пояс. По колено. Песчаная коса острова.

Он вышел на остров. Сапёры у парома смотрели на него, как на водяного.

— Ты откуда? — спросил сержант-сапёр.

— Из воды, — сказал Колька. — Паром ходит?

— Ходит.

— Сколько машин берёт?

— Две. А тебе что?

— Мне шестнадцать, — сказал Колька. — Через час будут.

Он повернулся и пошёл обратно в воду.

Захару по грудь человеку — это по фары. Выше. Это вода в кабине. Это вода в карбюраторе, в воздухоочистителе, в трамблёре.

Шноркель лежал в кузове. Дуськин. Труба, которую Колька сделал ещё в июле сорок первого, для первого брода. Митяй звал её самоваром. Для полуторки. Не для Захара. У Захара карбюратор был другой. Выше. И воздухоочиститель другой.

Колька стоял над капотом и думал.

— Шланг нужен, — сказал он. — Резиновый. Гофрированный. Метр.

— Где я тебе шланг возьму? — сказал Лукич.

— Противогаз, — сказал Колька.

Лукич посмотрел на него. На свою сумку с противогазом, которая висела у него на боку.

— Противогаз на учёте, — сказал Лукич.

— Знаю.

Лукич постоял. Потом снял сумку. Достал противогаз. Посмотрел на маску, на шланг. Отрезал шланг ножом. У самой маски.

— Пусть будет пропало, — сказал он.

Колька собирал шноркель полчаса. Шланг от противогаза на патрубок воздухоочистителя. Дуськину трубу на шланг. Трубу вверх, вдоль стойки кабины, выше крыши, и привязать проволокой. Ремень вентилятора снял. Иначе вентилятор будет бить по воде и разбрызгивать её на свечи. Трамблёр замотал тряпкой в солидоле. Сапуны заткнул. Выхлопную трубу нарастил куском жести, вверх, тоже проволокой.