Он вёл и думал, что через сорок вёрст она.

У Калача. На большой переправе.

Если ещё там.

К переправе подошли на вторые сутки, к полудню.

Колька её сначала услышал. Потом увидел дым. Потом увидел Дон.

Дон здесь был широкий, спокойный, зелёный. На том берегу, низком, луговом, стоял городок. Калач. Белые дома, церковь, элеватор, железнодорожный мост, взорванный, с упавшим в воду пролётом. Через Дон шёл наплавной мост. Понтонный, длинный, на лодках, узкий, в одну машину. И паромы. Два. Рядом с мостом.

А на этом берегу была пробка.

Колька знал пробки. Соловьёва. Можайск. Гжатск. Эта была больше. Она начиналась у самого моста, на спуске, и шла вверх по склону, по дороге, по степи, по балкам. Машины стояли в пять рядов. Между машинами подводы. Между подводами пушки. Люди сидели на подножках, на крыльях, под машинами, в тени. Ждали. Кто сколько. Кто с утра. Кто со вчера.

Сто машин. Двести. Колька не считал.

Рота встала в хвост.

— Это сколько ж стоять, — сказал Лукич.

— До ночи, — сказал Кравчук. — Если не до утра.

— До утра немец придёт.

— Може, и придёт.

Колька вылез из кабины. Встал на подножку. Посмотрел вниз, на спуск к мосту.

Там, у въезда на мост, на бугорке, стояла регулировщица. Маленькая. В гимнастёрке. В юбке. В пилотке. С флажками.

Колька узнал её сразу. Ещё до того, как увидел лицо. До того, как увидел флажок. По тому, как она стоит. Ноги расставлены, плечи назад, голова вперёд, как будто она одна держит на себе весь этот берег.

Она держала флажок. Жёлтый.

На уровне плеча. Ровно. Как положено.

По уставу.

Первым побежал Васька.

Колька не успел ничего. Только спрыгнул с подножки. А Васька уже выскочил из Фрица, двумя машинами позади, и побежал вниз по спуску, между машин, мимо подвод, мимо пехоты, громыхая сапогами. Впереди мелькала его спина. Сутулая. Решительная.

Колька пошёл за ним.

Васька добежал до бугорка. Встал перед ней. Запыхавшийся, красный.

— Валентина, — сказал он. Громко. На весь спуск. — Это я дурак!

Валя посмотрела на него. Потом махнула флажком: красный, стой. Подвода с ранеными встала. Жёлтый, проезжай. Пошла машина с той стороны, с моста.

— Знаю, Ермолаев, — сказала Валя. — Отойди. Задавят.

— Я серьёзно! Это я дурак! Это ж Шурка! Он ей ничего! Он от неё бегал! Это я про рубаху…

— Ермолаев, — сказала Валя. — Отойди с дороги.

Васька отошёл. На шаг. Обернулся. Увидел Кольку.

— Вот, — сказал Васька. — Я сказал. Теперь ты.

И ушёл наверх, к Фрицу. Не оглядываясь.

У бугорка, на ящике, сидела Клава. Огромная, румяная, с косой. С котелком. Клава увидела Кольку.

— Ух, — сказала Клава.

Валя не обернулась.

Колька встал рядом с бугорком. Сбоку. Чтобы не мешать. Стоял и смотрел, как она работает. Красный. Жёлтый. Подвода. Машина. Пушка. Ровно, резко, без единой лишней секунды. Пыль на сапогах. Пыль на пилотке. Нос облез ещё больше. Губы потрескались.

— Валя, — сказал Колька.

— Работаю, — сказала Валя.

Колька подождал. Колонна с той стороны прошла. Валя опустила флажки. Повернула голову.

Посмотрела наверх, на спуск. На Захара, который стоял в хвосте, на склоне, серый, пятнистый, с брусом за кабиной. Колька знал, что она видит. На дверце было «ЗАХ». Три буквы. Бледные.

— Стёрлось, — сказала она.

— Стёрлось.

Валя опять подняла флажки. Пропустила грузовик.

Колька полез в нагрудный карман. Достал треугольник. Тетрадный лист в клеточку. На лицевой стороне от цветка остались только два зелёных листика.

Он показал ей.

Валя посмотрела на треугольник. Потом на Кольку.

— Не читал, — сказал Колька.

Валя смотрела.

— Почему?

Колька подумал. Он думал об этом с июня. Каждую ночь, когда доставал треугольник и клал обратно.

— Не мне писали, — сказал он.

— А кому?

— Тому Кольке. Который до войны был.

Валя нахмурилась. Опустила флажок. Колька видел, как она пытается понять. Как не понимает. Как всё равно что-то понимает, не то, что он сказал, а что-то своё.

— Ты контуженный, Бирюков? — спросила она.

— Контуженный.

— Оно и видно.

Но губы у неё дрогнули. Один раз. Как тогда, на мосту у Песчанки, когда она писала «ЗАХАР». Дрогнули и не сжались.

Она сунула руку в карман гимнастёрки. Колька видел. Там, где мел. Подержала руку в кармане.

— Смена в восемь, — сказала она. — Вечером. Если будет вечер.

— Будет.

— Ты-то откуда знаешь?

— Я много чего знаю, — сказал Колька.

Валя посмотрела на него. Долго. И подняла флажок.

Чуть-чуть. На ладонь выше.

— Иди, — сказала она. — Не мешай. До восьми.

Колька пошёл.

На полпути наверх он обернулся. Она стояла на бугорке и разводила колонну. Он не видел отсюда, как она держит флажок. Видел только, что держит.

Клава с котелком смотрела ему вслед и улыбалась во всё лицо.

Лаптёжники пришли в четыре.

Колька услышал их первым. Как всегда. Он сидел на подножке Захара и выскребал щепкой воздухоочиститель. Звук пришёл с запада, из степи, низкий, гудящий, много моторов. Колька поднял голову.

Они шли над Доном. Цепочкой. Девять. Высоко. Чёрные, угловатые, с ногами, которые не убираются.

— Лаптёжники! — заорал кто-то на спуске. — Воздух!

И весь берег побежал.

Колька не побежал. Он смотрел на мост. На бугорок у моста. Там, у бугорка, маленькая фигурка с флажками подняла оба флажка над головой. Скрестила. Махнула. Все с дороги. Все в стороны.

Первый лаптёжник перевернулся через крыло и пошёл вниз.

Сирена.

Колька помнил её из кино. Из той жизни. Там она была звук. Здесь она была как будто сам воздух закричал. Тонко. Выше. Выше. Колька почувствовал, как у него стягивает затылок.

Бомба упала в воду. Рядом с мостом. Взлетел столб, зелёный, белый, и мост на понтонах закачался, как бельевая верёвка. Второй лаптёжник. Бомба на спуск. В машины. Взрыв. Огонь. Третий. Четвёртый.

Колька бежал.

Он не помнил, когда побежал. Он уже бежал вниз, по спуску, между машин, через дым, мимо горящей полуторки, мимо лошади, которая билась в оглоблях. Бежал к бугорку.

Пятый лаптёжник ударил в мост.

Середина моста подпрыгнула. Понтоны разошлись. Настил встал дыбом, и в воду посыпались доски, люди, грузовик, который как раз шёл по мосту. Грузовик повис на краю понтона, кабиной вниз, и медленно пополз в реку.

Шестой ударил в спуск. Рядом с бугорком.

Колька упал. Его бросило на землю, на него посыпалось сверху, земля, щепки, что-то тёплое. Он лежал и ничего не слышал. Совсем. Потом слух вернулся. Звенело. Кричали.

Он встал.

Бугорка не было. Была воронка рядом с ним. Дымилась.

Клава стояла на коленях в пыли, на краю воронки. Над кем-то.

Валя лежала на боку.

Колька упал рядом на колени. Клава подняла на него лицо. Лицо было белое, в пыли, рот открыт.

— Ногу, — сказала Клава. — Ногу ей. Там…

Колька увидел.

Юбка была разорвана. Правое бедро. Высоко. Кровь шла толчками. Не текла. Била. Тёмная, яркая, частая, в такт. Под Валей на пыли уже было пятно, большое.

Артерия.

Он это знал. Не отсюда. Оттуда. Из другой войны. Из гор. Из того, чему учили и чему научился сам, когда учить было уже некому. Бедро. Высоко. Толчками. Минуты. Не десятки минут. Минуты.

— Ремень, — сказал он. — Клава. Держи её.

Он рвал с себя ремень. Пряжка не шла. Он рвал. Пошла. Он подсунул ремень под ногу, выше раны, высоко, у самого паха. Затянул. Сильно. Валя вскрикнула. Первый раз. Колька затянул ещё. Кровь шла. Меньше. Шла.

Мало. Ремнём не дотянуть.

Нужна закрутка. Палка.

Он хлопнул себя по карману. Галифе. Правый. Там было. Он знал, что там. С января.

Колышек.

Ольховый. Гладкий, отполированный пальцами. Из Дуськиной бочки, тот, который Лукич вынул и отдал ему в январе, у оврага под Дятловом. Колька носил его полгода. Не знал зачем.