Генка смотрел долго. Шевелил губами.

— Вижу, — сказал он наконец. — Это балка?

— Балка.

— А зачем мне балка? Я на мотоцикле. Мессер на мотоцикл не полетит. Мы маленькие.

— Полетит, — сказал Колька.

— Не полетит, — уверенно сказал Генка. — Равиль говорит, мы быстрые. Мы от него уйдём.

На третий день Колька возвращался со станции один. Пустой. По степной дороге, к мосту.

Мессеров он услышал раньше, чем увидел. Тонкий, звенящий звук, где-то сзади, справа, над горизонтом. Пара.

Колька посмотрел направо. Трава. Ровная. Посмотрел налево. Полоса. Темнее. В трёхстах шагах.

Он свернул с дороги прямо в степь, по траве, по тюльпанам, к полосе. Захар запрыгал на кочках. Пыль за ним сразу оборвалась: по траве пыли нет. Колька довёл до края балки, увидел пологий склон, съехал вниз, на дно, в кусты. Заглушил.

Тишина.

Звенело. Ближе. Ближе. Над головой, низко, прошли две тени, серые, быстрые, с жёлтыми коками. Прошли над дорогой, там, где минуту назад висела Захарова пыль. Пыль уже оседала. Мессеры прошли над ней, развернулись, прошли ещё раз. Ниже.

Колька сидел в кабине, в кустах, не шевелясь.

Мессеры покрутились и ушли. На север. Искать другую пыль.

Колька посидел ещё. Пять минут. Потом завёл Захара и выехал.

На мосту у Песчанки его ждала Валя. Не на посту. У будки. С лицом, какого он у неё ещё не видел.

— Мы видели, — сказала она. — Двое. Над той дорогой. Мы видели, как они кружат. Клава сказала: всё, газетный. А я сказала: не говори.

— Не всё.

— Я вижу, что не всё. — Валя смотрела на него. — Где ты был?

— В балке.

— В какой балке?

— В той. Слева от дороги.

— Там нет балки, — сказала Валя. — Я там сто раз была. Там ровно.

— Есть, — сказал Колька. — Её не видно. Пока не съедешь.

Валя постояла. Потом подняла жёлтый флажок и стукнула им его по плечу. Не сильно. Один раз.

— Дурак, — сказала она.

— Я в балке был.

— Всё равно дурак.

Почту принёс Васька.

Был вечер второго дня. Колька стоял у Захара, у моста, ждал, когда Валя сменится. Валя стояла на посту. Клава сидела у будки. Рота возвращалась со станции, колонной, и Васька на своём Фрице, проезжая мимо будки, высунулся из кабины.

— Колька! — заорал он на весь мост. — Колька, тебе письмо! Почту на станции дали! Держи!

И кинул треугольник из окна. Треугольник пролетел над дорогой, кувыркаясь, и упал прямо к Валиным ногам.

Валя подняла.

Колька видел это издалека. Как она нагибается. Как поднимает. Как смотрит.

Треугольник был не простой. Треугольник был сложен из тетрадного листа в клеточку, а на лицевой стороне, там, где адрес, кто-то нарисовал цветными карандашами цветок. Красный. С двумя листиками. И ниже, крупно, старательно:

«Лети с приветом, вернись с ответом. Бирюкову Николаю. Коленьке».

А ещё ниже, совсем мелко:

«Жду ответа, как соловей лета. Ш.»

Валя смотрела на треугольник.

Колька пошёл к ней. Через дорогу. Медленно. Он видел её лицо, и лицо было то самое. Июльское. С переправы. «Ты чего лыбишься⁈»

Васькин Фриц тем временем остановился за мостом. Васька вылез. Посмотрел назад. Увидел. Понял. И побежал обратно, по мосту, бегом, громыхая сапогами по доскам.

Колька подошёл к Вале. Валя протянула ему треугольник. Не глядя. Рука вытянута, лицо в сторону.

— На, — сказала она. — Тебе пишут.

Колька взял.

— Коленьке, — сказала Валя. — Тебе. Цветочек нарисовали.

— Валя…

— Кто такая «Ш»?

Колька помолчал. Равиль говорил: не оправдывайся. Сразу не оправдывайся. Потом тоже.

— Землячка, — сказал он.

— Землячка, — повторила Валя.

И тут подбежал Васька.

— Валя! — сказал он, задыхаясь. — Валентина! Это не то! Это Шурка! Она так, она всем пишет! Это ж Шурка Кожина, она с мельничного конца, через три двора, она за ним всю весну бегала, ещё до войны, а он от неё! Он от неё бегал! Он ей даже рубаху проиграл! Ну, ту, которую она вышила! В карты! Лёньке! А эту не проиграл, эту он взял, потому что она обиделась бы…

Васька остановился.

Посмотрел на Кольку. На Валю. Опять на Кольку.

— Вась, — сказал Колька.

— Молчу, — сказал Васька. — Всё. Молчу. — Он постоял. — Я к машине. Мне к машине надо.

И пошёл обратно через мост. Медленно. Сгорбившись.

Валя стояла.

— Рубаху, — сказала она.

Колька молчал.

— Вышила, — сказала Валя. — Взял. Чтобы не обиделась.

Колька молчал.

— Ну что ты молчишь? — сказала Валя. Тихо. Голос у неё сорвался, как тогда, на переправе, на крике. — Скажи что-нибудь. Скажи, что неправда. Ну?

— Правда, — сказал Колька. — Вышила. Взял.

Валя смотрела на него.

Сзади, у будки, Клава встала со скамейки и тоже смотрела. С ужасом.

— Иди уже, Бирюков, — сказала Валя. — Не мешай.

И повернулась к мосту. К очереди. К машинам. Подняла флажки.

Колька постоял.

Потом пошёл к Захару.

Равиль нашёл его ночью, у Захара, у реки. Колька сидел на подножке. Треугольник лежал у него на колене, не распечатанный.

Равиль сел рядом.

— Мне Васька рассказал, — сказал он.

— Васька всем рассказал.

— Ну, Васька, — сказал Равиль. — Васька переживает. Плачет почти. Говорит, я, говорит, хотел как лучше.

— Знаю.

Равиль помолчал.

— Ты не оправдывался? — спросил он.

— Нет.

— Совсем?

— Совсем. Как ты учил.

Равиль долго молчал. Потом вздохнул. Тяжело, по-стариковски.

— Батя, — сказал он. — Я, кажется, неправильно учил.

— Чего?

— Не оправдываться надо было, когда про артистку. Там ничего не было. А тут… тут надо было сказать. Сразу. Что рубаху взял, потому что жалко. Что девушка хорошая, но не та. Что та — вот эта. С флажками. — Он покачал головой. — А ты стоял и молчал. Как партизан. Она теперь думает, что ты молчишь, потому что правда. А ты молчишь, потому что я сказал. — Равиль постучал себя кулаком по лбу. — Ай, дурак Равиль. Профессор.

Колька посмотрел на треугольник. На красный цветок с двумя листиками.

— Ничего, — сказал он. — Это ж правда. Взял.

— Правда бывает разная, — сказал Равиль. — Одна правда, когда скажешь. Другая правда, когда промолчишь. Вторая хуже.

Он встал. Хлопнул Кольку по плечу.

— Завтра опять через мост?

— Завтра последний день. Потом нас на другой участок.

— Ну, — сказал Равиль. — Значит, завтра.

Назавтра Колька проехал мост четыре раза.

Четыре раза Валя проверяла его путевой лист. Быстро. Не глядя на него. Читала, отдавала, говорила «проезжай». Клава стояла у будки и смотрела на них по очереди с таким лицом, будто у неё болел зуб.

Вечером, в последний раз, Колька подъехал к будке.

Валя проверила путевой лист. Отдала. Отошла.

— Проезжай, — сказала она.

Колька посмотрел на неё. Она смотрела на дорогу, на мост, на Оскол. Не на него.

Он проехал. Мимо будки. На мост. Доски загудели под Захаром.

В зеркало он видел, как она поднимает флажок. Жёлтый. Вверх, на уровень плеча. Ровно. Аккуратно. Как положено.

По уставу.

Колька доехал до середины моста и только тогда отвёл глаза от зеркала.

На дверце Захара, снаружи, белело свежее, крупное, кривое: ЗАХАР. Написанное в первый вечер. До письма.

Он подумал, что надо бы попросить Петьку не мыть дверцу. Потом подумал, что Петька и так не моет. Потом подумал, что пыль её всё равно сотрёт.

Потом перестал думать и стал смотреть на дорогу.

Треугольник лежал в нагрудном кармане, рядом с сухарём. Он его так и не распечатал.

Двадцать восьмого загремело на севере.

Колька услышал это ночью, под Захаром. Не звук даже. Дрожь. Земля под спиной вздрагивала, мелко, часто, и не переставала. Как будто где-то за горизонтом, вёрст за сто, работала огромная машина и никак не могла заглохнуть.

Он вылез. Постоял. Небо на севере было тёмное, без зарева. Звёзды. Тихо. А земля дрожала.