— Не отзывается, — сказал Лукич. — Он жуёт.

Но верблюда с того вечера звали Учётом. Вся рота. И Бельский. Бельский называл его «товарищ Учёт» и обходил стороной, на три сажени, всегда.

Стёпка повёл Захара в начале ноября.

Утром. Рано. Ещё до света. Колька возвращался с причала, пустой, и на длинной прямой лесной дороге, где песок был твёрдый, слежавшийся, с инеем, остановился.

Ночью был первый мороз. Лужи в колеях затянуло тонким. Трава белая. Дубы стояли голые, в инее, как в соли.

Стёпка сидел рядом. В Лукичовой гимнастёрке, поверх неё в ватнике, который Лукич нашёл на складе. С ключом. Не спал. Стёпка всегда ездил с ним на последний рейс.

— Стёпка, — сказал Колька. — Садись.

Стёпка посмотрел на него.

— Куда?

— За руль.

Стёпка не понял сначала. Потом понял. Колька видел, как у него сначала побелело лицо, потом покраснело.

— Я не умею.

— Ты на тракторе ехал. По прямой.

— Один раз.

— Ну вот. Второй будет.

Колька вылез. Обошёл Захара. Сел справа. Стёпка сидел на месте. Потом медленно, как будто боялся, что Захар укусит, передвинулся влево. За руль.

Руль был большой. Стёпка держал его двумя руками. Широко.

До педалей он доставал. Длинный. Ноги длинные, в сапогах на четыре размера больше, набитых газетой.

— Сцепление, — сказал Колька. — Левая.

Стёпка выжал. До пола.

— Первая. На себя и вниз.

Стёпка повёл рычаг. Медленно. Плавно. Без рывка. Колька почувствовал, как первая вошла, мягко, без скрежета. Как в масло.

Колька посмотрел на него.

— Кто учил?

— Папка, — сказал Стёпка. — Говорил: не дёргай. Машина не лошадь. Её не надо дёргать.

— Правильно говорил. Теперь газ. Чуть. И сцепление отпускай. Тоже чуть.

Стёпка дал газу. Чуть. Отпустил сцепление. Медленно. Очень медленно. Колька видел его ногу. Как она поднимается, по волоску.

Захар тронулся.

Не прыгнул. Не дёрнулся. Тронулся. Плавно, тяжело, как большой зверь просыпается. Пошёл.

Стёпка вцепился в руль. Глаза круглые. Губы сжаты.

— Ровно, — сказал Колька. — Держи ровно. Не крути. Он сам идёт.

Захар шёл. По прямой. По лесной дороге в инее. Пять вёрст в час. Шесть. Дубы проходили мимо. Белые. Медленно.

— Вторую, — сказал Колька. — Сцепление. Рычаг на себя. Газ. Сцепление. Как папка учил.

Стёпка выжал сцепление. Перевёл рычаг. И вдруг, Колька не успел сказать, выжал сцепление ещё раз, коротко. Перегазовал. С паузой. И включил вторую.

Двойной выжим.

Захар взял вторую мягко. Не скрежетнул. Пошёл быстрее.

Колька сидел и смотрел на мальчишку.

Захар любил перегазовку с паузой. Колька это знал. Колька узнал это в апреле, на лежнёвке, на собственной шкуре. Захар не прощал, когда его дёргали, и любил, когда с ним разговаривали. Стёпка не знал этого. Стёпка делал так, как папка учил. На тракторе. На заводском дворе.

И Захар его слушался.

Двести сажен. Триста. Дорога шла прямо. В конце прямой был поворот, у сосны.

— Тормози, — сказал Колька. — Заранее. Плавно.

Стёпка затормозил. Заранее. Плавно. Захар остановился у сосны, в трёх саженях от поворота. Мягко. Как будто сам захотел.

Стёпка сидел за рулём. Держал руль. Не отпускал.

— Всё, — сказал Колька. — Глуши.

Стёпка заглушил.

Тишина. Иней. Дубы. Где-то за лесом, за Волгой, бухнуло. Далеко.

Стёпка сидел. Потом отпустил руль. Посмотрел на свои руки. Потом на Кольку.

— Я ехал, — сказал Стёпка.

— Ехал.

— По прямой.

— По прямой. И вторую взял. Сам. С перегазовкой.

— Это папка, — сказал Стёпка. — Это не я. Он так учил.

— Значит, хорошо учил.

Стёпка сидел. Подбородок у него дрогнул. Один раз. Как тогда, в кабине, в августе.

Потом не дрогнул.

— Он, может, живой, — сказал Стёпка.

— Может.

— Тракторный взяли, — сказал Стёпка. — Я знаю. Шофёры говорили. В середине октября. Весь.

— Знаю.

— А он, может, ушёл. Раньше. Или на танке. Он умеет. Или в плен. Или…

— Может, — сказал Колька.

Стёпка посмотрел на руль.

— Я ему напишу, — сказал он. — Потом. Когда возьмём обратно. На столбе. Что я ездил. Что сам. По прямой. Со второй.

— Напишешь, — сказал Колька.

Сзади, из-за поворота, послышалось. Мягкое, тяжёлое. Шаги. Колька обернулся.

По дороге, по их следу, в инее, шёл Учёт. Один. Без верёвки. Шёл за Захаром пять вёрст от стоянки. Шёл за Стёпкой.

Подошёл. Остановился у кабины. Наклонил шею. Заглянул в окно. Посмотрел на Стёпку за рулём.

Пожевал.

Стёпка засмеялся. Второй раз за всё время.

Приказ Бельский прочитал на другой день. Утром. У землянки.

— Бирюкову Николаю Андреевичу, — прочитал он, — присвоить воинское звание младший сержант.

Рота стояла. Колька стоял. Не понял сначала.

Бельский сложил бумагу.

— Командиром отделения, — сказал он. — Тех, кто остался из первого взвода. И мотовзвод в подчинение, по факту. Хайруллин согласен.

— Согласен, — сказал Равиль. — Давно.

Лукич достал из вещмешка коробочку. Жестяную. В ней лежали треугольники. Красные, эмалевые, маленькие. Для петлиц. Колька не спросил, откуда у Лукича треугольники. Лукич всё вёз с собой.

— Садись, — сказал Лукич.

Колька сел на подножку Захара. Лукич достал иголку с ниткой. Сел рядом. Отогнул Кольке воротник гимнастёрки.

Колька почувствовал, как пальцы Лукича касаются ворота. Там, где под швом, маленький квадрат.

Лукич нащупал. Остановился. Подержал пальцы на шве.

Ничего не спросил.

Пришил треугольники. На петлицы. По два. Аккуратно. Мелким стежком. Как пришивал подворотничок, когда шёл к деду Кондрату.

— Готово, — сказал Лукич. Откусил нитку.

Колька потрогал петлицу. Два треугольника. Маленькие, твёрдые.

— Отвечаете теперь, — сказал Бельский. Он стоял рядом. — Официально.

— Я и так отвечал.

— Отвечали, — согласился Бельский. — Теперь за это ещё и спрашивать будут.

Он постоял. Посмотрел на Волгу. На правый берег. На дым, который поднимался над городом третий месяц.

— Бирюков, — сказал он. — Младший сержант Бирюков.

— Да.

— Ермолаев бы смеялся, — сказал Бельский. — Я так думаю. Сказал бы: вот, Колька, ты теперь начальник, а зуб так и не отдал.

— Отдал, — сказал Колька.

— Отдал, — согласился Бельский. — Я видел. Я всё видел, Бирюков. Хотя говорю, что не вижу.

Он ушёл.

Колька сидел на подножке. Трогал треугольники.

Отвечать. За людей. За Петьку. За Кравчука с его Хатой. За Сидоренко, несгораемого и непотопляемого. За Равиля. За Стёпку, который не на учёте. За Лукича, который считает и не может сосчитать.

За Ваську не успел.

Учёт стоял у дуба и смотрел на него сверху. Жевал.

— Ну, — сказал ему Колька. — Чего смотришь. Теперь ты у нас на учёте. Один.

Учёт пожевал.

И плюнул. Мимо. В Лукича, который как раз проходил с котелком.

Лукич остановился. Посмотрел на гимнастёрку. Зелёную. Посмотрел на верблюда.

— Я ничего не видел, — сказал Лукич. Голосом Бельского.

И пошёл к ручью.

Рота легла второй раз за неделю.

Волга зашуршала в первую неделю ноября.

Колька услышал это ночью, у причала, когда ждал лодку. Звук был новый. Не плеск. Не журчание. Шорох. Тихий, сплошной, как будто по всей реке, от берега до берега, кто-то сыпал соль на газету.

Он спустился к воде и посмотрел.

Вода была не вода. По ней шла каша. Серая, белая, рыхлая, комками. Комки тёрлись друг о друга и шуршали. Течение несло их вниз, медленно, густо, и вся Волга, сколько видно в свете ракет, шла этой кашей.

— Сало, — сказал кто-то сзади. Колька обернулся. Матрос с бронекатера, тот самый кривоногий старшина. Он стоял у сходней, курил в рукав. — Сало пошло. Потом шуга. Потом льдины. Потом встанет. А пока не встанет, ни туда, ни сюда.

— Сколько?

— Неделю. Две. — Старшина сплюнул в кашу. Плевок лёг на неё и не утонул. — Кто как скажет. Река не спрашивает.