— Где вы его взяли, Пантелей Лукич?

— Выменял, — сказал Лукич. — За Ахтубой. Там гурты гонят. Из Казахстана. Скот. На мясо армии. Через Волгу не могут, вот и стоят. Гуртовщик, казах. Старый. В малахае.

— На что выменяли?

Лукич помялся.

— На соль, — сказал он. — На табак. На тушёнку. Две банки. На мыло. — Он помолчал. — На запасные сапоги. Мои.

— На свои сапоги?

— Мне не жалко, — сказал Лукич. — У меня ноги одни. Сапог двое было.

Равиль подошёл, ведя мотоцикл. Лицо у Равиля было такое, что Колька понял: история будет. Длинная.

История была длинная.

Равиль рассказывал её вечером, у кухни, всей роте. Лукич сидел рядом и делал вид, что не слушает. Верблюд стоял у дуба, привязанный, и жевал ветки. Ветки он объедал с дуба, как с куста. До которых дотягивался. Дотягивался до сажени.

— Приезжаем, — рассказывал Равиль. — Степь. Гурт. Коровы, овцы, лошади. Тысячи. Казахи на конях. Старик в малахае сидит у костра, чай пьёт. Пантелей Лукич подходит к нему. Садится. Я думаю: о, сейчас будет по-людски. Как с дедом Кондратом. Час про погоду, час про сено.

Рота заулыбалась. Про деда Кондрата знали все.

— Пантелей Лукич садится, — рассказывал Равиль. — Говорит: жарко сегодня, отец. А старик на него смотрит и говорит. По-русски. Плохо, но понятно. Говорит: не жарко. Холодно. Октябрь. Сразу говори, чего надо. У меня гурт стоит.

Рота грохнула.

— Пантелей Лукич не понимает, — рассказывал Равиль, сам смеясь. — Сидит. Говорит: как же, отец, по-людски же. Сначала про погоду. А старик: по-людски — это когда человеку время дорого. У меня гурт. Говори.

— Ну он и сказал, — буркнул Лукич.

— Он сказал: бензин нужен, — рассказывал Равиль. — Старик говорит: бензина нет. Пантелей Лукич говорит: а что есть? Старик показывает рукой. Там стоят верблюды. Двадцать штук. Он говорит: вот. Бензина не надо. Тянет. Пантелей Лукич говорит: я верблюда не умею. А старик говорит: верблюд умеет. Ты не умеешь, он умеет.

— И тут Равиль заговорил, — сказал Лукич. — По-ихнему.

— Не по-ихнему, — сказал Равиль. — По-татарски. Татарский и казахский, они, как… как ЗИС и полуторка. Разные, но мотор похож. — Он засмеялся. — Я ему по-татарски говорю. Он мне по-казахски. Понимаем. Половину. Он мне говорит: ты откуда, татарин? Я говорю: из Казани. Он говорит: Казань — это хорошо. Там мой дед лошадей продавал. Я говорю: мой дед там лошадей покупал. Может, у твоего. И всё. Он говорит: бери верблюда. Самого лучшего.

— Самого злого, — сказал Лукич.

— Самого лучшего, — сказал Равиль. — Который злой, тот самый лучший. Старик так сказал. Ну и Пантелей Лукич ему сапоги.

— Сапоги он сам попросил, — сказал Лукич. — Говорит: у тебя сапоги хорошие. Запасные есть? Я говорю, есть. Он говорит: давай. Я дал. — Лукич вздохнул. — Это не по-людски, Равиль. Это сразу.

— Это по-казахски, — сказал Равиль.

— Ну, — сказал Лукич. — По-казахски. Тоже наука.

Верблюд плюнул в Бельского на следующее утро.

Бельский подошёл посмотреть. Он ничего не делал. Просто подошёл, близко, с блокнотом, и стал рассматривать. Как рассматривал машины. Шею. Горбы. Ноги. Колени, которые у верблюда были мозолистые, с наростами. Наклонил голову, присматриваясь.

Верблюд повернул к нему голову на длинной шее. Посмотрел сверху. Пожевал.

И плюнул.

Не плюнул даже. Выдохнул. Зелёным, тёплым, жёваным, пахучим. Прямо Бельскому в лицо. В очки. На гимнастёрку. На блокнот.

Рота замерла.

Бельский стоял. С него текло. Очки были зелёные. Блокнот был зелёный. Бельский стоял прямо, длинный, неподвижный, и с подбородка у него капало.

Колька смотрел и не мог дышать. Не от страха.

Бельский медленно поднял руку. Снял очки. Посмотрел на них. На зелёные стёкла. Не протирал.

Повернулся к роте. Лицо у него было зелёное до бровей.

— Я ничего не видел, — сказал Бельский. Совершенно ровно. — У меня очки.

И пошёл к ручью умываться.

Рота лежала. На земле, на подножках, на ящиках. Кравчук плакал, держась за усы. Петька катался по песку. Равиль сидел у мотоцикла, уронив голову на бак, и тряс плечами. Лукич стоял у верблюда и смотрел ему в глаза строго, как на провинившегося шофёра.

— Ты что ж делаешь, — сказал он верблюду. — Это ж командир.

Верблюд пожевал. Посмотрел на Лукича.

Лукич отступил на шаг. На всякий случай.

Хата встала в песке на третий день.

Кравчук вёз ящики от железной дороги. На последнем ведре бензина, которое Лукич нашёл неизвестно где. На повороте у старого русла, где песок был сыпучий, как мука, Хата села. Глубоко. По раму. Кравчук газовал, пока не понял, что закапывает. Бросил. Вылез. Сидел на подножке и ругался по-украински.

Колька пришёл на Захаре. Посмотрел. Хату не вытащить. Захар сам сядет рядом.

— Верблюда, — сказал Лукич. Он ехал с Колькой. — Верблюда давай.

— Лукич.

— А что? Старик говорил: тянет, как трактор. Зачем я сапоги отдал?

Верблюда привели через час. Вели вдвоём. Равиль спереди, за верёвку. Стёпка сзади.

Стёпка с верблюдом подружился в первый день. Колька не понял как. Стёпка подошёл к нему с куском хлеба. Протянул. Верблюд посмотрел на Стёпку. На хлеб. Взял. Губами, мягко, как лошадь. Съел. И пошёл за Стёпкой. Просто так. Стёпка шёл к кухне, верблюд за ним. Стёпка к Захару, верблюд за ним. Стёпка к ручью, верблюд следом, на шаг сзади, как собака.

В Стёпку он не плевался. Ни разу.

Трос Митяя привязали к раме Хаты. Другой конец к верёвочной упряжи, которую Равиль соорудил на верблюде из ремней, из постромок, из всего, что нашли. Через грудь. Под горбы.

— Ну, — сказал Равиль верблюду. По-татарски. Что-то длинное.

Верблюд стоял.

— Ну! — сказал Лукич.

Верблюд стоял.

Стёпка подошёл к его голове. Протянул кусок арбузной корки. Солёной, из бочки деда Кондрата. Верблюд потянулся к корке. Стёпка сделал шаг назад. Верблюд шагнул за ним.

Трос натянулся.

Стёпка сделал ещё шаг. Верблюд шагнул. Трос зазвенел.

Хата вздрогнула. Колёса шевельнулись в песке.

Стёпка шёл задом наперёд, по песку, держа корку перед собой. Верблюд шёл за коркой. Медленно. Тяжело. Широко ставя ноги, огромные, мягкие, плоские. Как лапы. Как колёса со спущенным давлением, подумал Колька.

Хата вышла из песка. Как пробка из бутылки. С хлюпом. Проехала на тросе за верблюдом сажени три. Встала на твёрдом.

Верблюд дошёл до Стёпки. Взял корку. Съел.

Рота стояла и молчала.

— Ну, — сказал Кравчук. Шёпотом. — Ну, звір.

Вечером Лукич сидел у кухни и считал.

Колька видел, как он считает. Губами. Без звука. Загибал пальцы. Разгибал. Загибал снова. Лицо у него было тёмное.

— Ты чего, Лукич?

Лукич поднял на него глаза.

— Считаю, — сказал он. — Что у меня есть.

— И что?

— Ничего, — сказал Лукич. — Ничего у меня нет, Батя. Баржа — нет. Фриц третий — нет. ЗИС новый — нет. Полуторку старую, что с сентября без моста стояла, сегодня на запчасти разобрал. Колёса с неё, мост с неё, всё. Стоит голая. Пусть будет пропало. Бензина нет. Масла нет. Резины нет. Сапог нет. Васьки нет.

Он помолчал.

— Я, Батя, двадцать лет в хозяйстве. Двадцать лет всё считал. Каждый болт. Каждую портянку. У меня в голове всё лежало, как в каптёрке. По полкам. А теперь что у меня в голове? Пусто. Нечего считать. Учитывать нечего.

Он посмотрел на дуб. На верблюда, который стоял под дубом и жевал ветки. Рядом с ним на земле, привалившись к его боку, спал Стёпка.

— Вот, — сказал Лукич. — Учёт у меня теперь один. И тот верблюд.

Петька, который сидел рядом, засмеялся. Потом Кравчук. Потом Равиль.

— Учёт, — сказал Равиль. — Его зовут Учёт.

— Чего?

— Верблюда, — сказал Равиль. — Его зовут Учёт. Ты же сам сказал. Учёт у тебя один. Вот он.

Лукич посмотрел на верблюда.

— Учёт, — повторил он. Медленно. Пробуя.

Верблюд повернул голову. Посмотрел на Лукича. Пожевал.

— Отзывается, — сказал Петька.