Через три дня пошли льдины.

Не большие. С тарелку, с дверь, с крышу кабины. Белые, рваные по краям, толстые. Они шли вниз сплошным полем, толкались, налезали друг на друга, становились торчком и падали, и над рекой стоял скрежет. Громкий. Днём и ночью.

Катера ходили через лёд. Бронекатера. Колька видел, как они идут: нос вперёд, вламываются в поле, льдины встают перед ними, скрипят по броне, катер ползёт, кренится, останавливается, даёт задний ход, снова вламывается. Через реку, которую летом проходили за десять минут, теперь шли час. Иногда два. Иногда не доходили.

Лодки не ходили совсем.

Кроме одной.

Ерофей ходил.

Колька увидел его на четвёртый день, с причала. Плоскодонка, чёрная, длинная, шла между льдинами. Не через поле, а по разводьям. По тёмным дорожкам воды, которые открывались между льдинами и тут же закрывались. Ерофей стоял на корме с шестом. Отталкивался шестом от льдин. Лодка скользила в разводье. Разводье закрывалось. Ерофей ждал. Открывалось другое. Лодка шла.

Он не грёб. Он не спешил. Он выбирал.

Как Колька на лежнёвке. Как Колька в песке. Как Колька в балке у Оскола, где темнее трава.

— Он реку знает, — сказал Стёпка рядом. — Как вы дорогу.

— Лучше.

Прохоровское ведро вернулось в первую же морозную ночь.

Ночью ударило за десять. Утром Колька вышел к машинам и увидел Мишина.

Мишин был новый. Пришёл с пополнением в сентябре, с тремя ЗИС-5В. Молодой, из-под Пензы, тихий, старательный. Он стоял у своей машины, у деревянной кабины, и смотрел на мотор. Капот был открыт. На блоке, сбоку, по чугуну, шла трещина. Длинная, извилистая, белая от льда. Из трещины торчал лёд.

— Слил? — спросил Колька.

Мишин молчал.

— Воду слил вечером?

— Забыл, — сказал Мишин. Шёпотом. — Я думал… Вчера ж тепло было. Я думал…

Колька постоял над мотором. Потрогал трещину пальцем. Холодная. Через весь блок, от головки до картера.

Это не заваришь. Это не зачеканишь. Это всё.

Лукич подошёл. Посмотрел. Снял пилотку. Ушанку. Уже ушанку.

— Ломаться нечему, — сказал Лукич. — А лопнуть есть чему.

Мишин отвернулся.

Вечером Колька собрал шофёров. Всех. У кухни. Показал, как сливать. Краник внизу радиатора, краник на блоке. Открыть, пока горячий. Чтобы всё вышло. Утром не заливать холодную. Утром ведро.

— Какое ведро? — спросил Мишин.

— Прохоровское, — сказал Лукич.

Он сказал это раньше Кольки. Колька посмотрел на него.

— Прохоровское, — повторил Лукич. Новым. Мишину, двум другим новым, Стёпке. — Это, ребята, наука. Вечером воду слил. Утром костёр. На костёр ведро. Ведро с водой, а если нет воды, со снегом. Снег растаял, вода согрелась, горячую в радиатор. Через тряпку. Мотор прогрелся, завёлся. Всё.

— А почему прохоровское? — спросил Стёпка.

Лукич посмотрел на Кольку. Колька молчал.

— Был такой шофёр, — сказал Лукич. — Прохоров. Дмитрий Ильич. Я его не видел. Колька видел. Он придумал. Прошлой зимой мы всей ротой так грелись. Каждое утро. Под Москвой. — Лукич помолчал. — Его нет. А ведро есть.

Стёпка посмотрел на ведро. Простое, железное, мятое, закопчённое. Стояло у кухни.

— Это его ведро?

— Нет, — сказал Колька. — Его ведро под Семлёвом осталось. Это другое. А наука его.

Стёпка подошёл к ведру. Потрогал. Как трогал Захара в первый раз.

Утром он встал раньше всех. Раньше Лукича. Колька проснулся под Захаром от треска костра. Вылез. Стёпка сидел у огня на корточках. Ведро стояло на огне. В ведре был снег.

— Прохоровское, — сказал Стёпка, не оборачиваясь. — Я первый.

Учёт носил ящики к воде.

Колька этого не придумывал. Это придумал Стёпка.

Причалы на левом берегу умирали один за другим. Одни разбили. Другие вмёрзли в забереги, в лёд у берега, который нарастал за ночь на сажень. Где ещё можно было подойти катеру, туда не могла подойти машина. Берег у воды раскис, растаял днём, замёрз ночью, раскис опять. Глина пополам со льдом. ЗИС садился в неё по раму в пяти саженях от берега.

Ящики носили на себе. Пять саженей. Десять. Двадцать. По глине. По льду. По колено в воде у кромки. Шофёры, мотоциклисты, все. Колька носил. Бельский носил. Сидоренко носил с забинтованной головой.

На третий день Стёпка пришёл к причалу с Учётом.

Он вёл его на верёвке. Учёт шёл за ним, как всегда, мягко, широко ставя ноги. На спине у Учёта, между горбами и по бокам, висели вьюки. Кравчук сшил их из брезента от Хаты. Два мешка, связанные верёвкой через седловину между горбами. Как перемётная сума.

— Сюда, — сказал Стёпка. — Сюда ящики.

Колька посмотрел на верблюда. На вьюки. На Стёпку.

— Сколько он поднимет?

— Много, — сказал Стёпка. — Равиль говорит, у казахов они юрту целую везут. С сундуками. Равилю старик говорил.

Положили по ящику с каждой стороны. Учёт стоял. Жевал. Положили по второму. Учёт стоял. По третьему.

Учёт повернул голову. Посмотрел на Кольку. Сверху. Пожевал.

— Хватит, — сказал Стёпка. — Он говорит, хватит.

— Он говорит?

— Он смотрит, — сказал Стёпка. — Это одно и то же.

Стёпка пошёл к воде. Учёт пошёл за ним. По глине. Ноги у Учёта были широкие, мягкие, плоские, как лопаты. Как колёса со спущенным давлением. Они не тонули в глине. Учёт шёл, переваливаясь, по раскисшему берегу, где ЗИС садился по раму, и не садился. Шёл по льду забереги. Лёд трещал. Учёт шёл.

У кромки воды, у катера, он вошёл в воду. По колено. В ледяную, с шугой. Стёпка стоял на льдине у кромки, держал верёвку. Учёт стоял в воде, рядом с бортом катера, и матросы снимали ящики прямо с его боков.

Шесть ящиков.

Учёт вышел из воды. Отряхнулся. Как собака. Брызги полетели на Стёпку, на матросов. Учёт пошёл обратно к машинам.

Старшина катера стоял на борту и смотрел ему вслед. Долго.

— Это что у вас? — спросил он наконец.

— Учёт, — сказал Колька.

— Чего?

— Верблюд. Его зовут Учёт.

Старшина подумал.

— Хорошее имя, — сказал он. — Правильное. Учёт, он всё стерпит.

Учёт ходил весь день. От машин к воде, от воды к машинам. Шесть ящиков за ходку. Стёпка водил. Лукич считал.

Лукич считал вслух. Колька слышал. Сорок. Шестьдесят. Сто. Губами, без бумаги, как всегда. Впервые с конца октября Лукич считал. И лицо у него было почти прежнее.

Ерофей пришёл за ящиками сам.

Вечером, на шестой день. Плоскодонка вышла из шуги, из-за льдин, к самой кромке, у того места, где стоял в воде Учёт. Ерофей стоял на корме. Борода в инее. Картуз в инее. Шест в ледяной корке.

Посмотрел на верблюда.

Учёт посмотрел на Ерофея.

Два молчуна. Смотрели друг на друга. Колька стоял на берегу и думал, что если они сейчас заговорят, он не удивится.

— Ящики, — сказал Ерофей. — На тот берег. Последний раз.

— Почему последний?

— Завтра крупная пойдёт, — сказал Ерофей. — Поля. Между такими лодке нельзя. Катеру и то тяжело. Пока не встанет. А встанет к зиме. Потом по льду пойдут.

— А ты?

— А я на берегу посижу, — сказал Ерофей. — Река встаёт. Ей тоже надо.

Ящики грузили с Учёта прямо в лодку. Шесть. Больше лодка не брала. Ерофей оттолкнулся шестом.

Колька стоял на кромке. Смотрел.

Плоскодонка шла между льдинами. Тёмная, длинная, низкая. Ерофей стоял на корме и выбирал разводья. Одно. Другое. Льдина подходила к борту, Ерофей отталкивал её шестом. Лодка скользила дальше.

Стемнело. Повесили ракету над рекой. В её свете Колька видел лодку на середине. Маленькую. Среди белого. Потом ракета погасла.

Он ждал.

Час. Больше.

Повесили новую ракету. Лодки не было видно.

Колька ждал до полуночи. Лукич пришёл, позвал. Колька не пошёл. Лукич постоял рядом и ушёл.

В полночь из шуги, слева, ниже по течению, вышла плоскодонка. Пустая. Ерофей стоял на корме. Ткнулся в лёд у берега, вылез на лёд, вытащил лодку. Подтащил к кустам. Перевернул вверх дном.

Колька подошёл.

— Довёз?

— Довёз, — сказал Ерофей.