Колька тронул Захара.

Бельский нашёл роту у оврага, на северной окраине. Он приехал на мотоцикле Равиля, в коляске, чёрный от копоти, без фуражки, с разбитыми очками. Одно стекло треснуло.

— Приказ, — сказал он. — Раненых и детей. К центральной переправе. Всё, что найдёте. Машины все туда. Пароходы забирают на тот берег.

— Где центральная? — спросил Васька.

— У пристани. У реки Царицы, — сказал Бельский. — Там, где горит меньше. Хайруллин будет между вами и переправой. Связным.

Равиль кивнул из-за руля.

— Бирюков, — сказал Бельский. — Вы головной.

Колька пошёл к Захару.

Он возил до ночи.

Он потом не мог вспомнить по порядку. Только куски. Как кадры. Перепутанные.

Улица. Дом без стены, как кукольный, и на третьем этаже, в комнате без стены, стоит кровать, застеленная, с подушками, и над ней фотография на гвозде.

Женщина на тротуаре. Сидит. Держит на коленях швейную машинку. Зингер. Чёрную, с золотыми буквами. Смотрит перед собой. Колька говорит ей: садитесь, тётя, в кузов. Она не слышит. Держит машинку.

Детский сад. Воспитательница, молодая, в белом халате, ведёт детей по улице. Дети держатся за верёвку. Все. Двадцать. Маленькие, лет по пять. Держатся за верёвку и идут. Не плачут. Воспитательница кричит что-то. Колька останавливает Захара. Лукич лезет из кабины, лезет в кузов. Подаёт руки. Колька поднимает детей. Одного за другим. Лёгкие. Как Валя. Дети садятся в кузове на ящики, рядами, и держатся за верёвку, которую никто не отпустил. Лукич сидит с ними. Обнимает, сколько может обнять. Поёт им что-то. Колька не слышит что.

Трамвай. Стоит посреди улицы. Пустой. Двери открыты. Провода над ним оборваны и висят до земли.

Пристань. Люди. Тысячи. На берегу, на откосе, у воды. С узлами, с детьми, с ранеными на руках, на одеялах, на дверях вместо носилок. Пароход у пристани. Белый. С колесом. Люди по сходням. Матрос кричит в рупор. Бомба в воду рядом. Столб воды. Пароход качается. Люди по сходням.

Колька подаёт детей матросу. Одного за другим. Матрос передаёт дальше. Воспитательница уходит по сходням последней, с верёвкой в руке.

Лукич стоит в кузове. Пустом. Смотрит, как они уходят.

— Двадцать один, — говорит Лукич. — Я считал. Двадцать один и она.

Колька разворачивает Захара. Обратно. В город.

Ночь не наступила.

Темно не стало. Город горел, и было светло, как днём, только свет был красный, и тени прыгали. Самолёты ушли к ночи, но город горел сам. Огонь шёл от дома к дому. Падали стены. Где-то взрывалось. Над Волгой стоял дым, и река внизу была красная от огня.

К полуночи Колька оказался у Тракторного. Снова на севере. Рота возила раненых от завода. С севера, где немцы. Завод стоял. Цеха стояли. Ворота открыты, и из ворот выходили танки. Голые, серые, некрашеные. Шли на север, на немцев. Колька видел, как они выходят. В люках головы. Не в шлемах. В кепках.

— Рабочие, — сказал кто-то у ворот. Пожилой, в спецовке, с винтовкой. — Танкистов нет. Сами сели и поехали. Кто умеет.

— А кто не умеет?

— Тоже поехал, — сказал пожилой.

Колька поставил Захара у ворот, ждать раненых. Вылез. Стоял.

За заводом был посёлок. Рабочий. Дома в два этажа, деревянные и кирпичные. Сады. Улицы по линейке. Посёлок горел не весь. Половина.

Колька пошёл туда. Сам не знал зачем. Посмотреть. Раненых обещали вынести через полчаса.

Улица. Дом. Дом рухнул. Не сгорел, рухнул. Бомба попала рядом, и дом, кирпичный, двухэтажный, сложился, как карточный. Груда. Кирпич, доски, железо крыши, шкаф, наружу торчит ножка стола.

На крыльце, на трёх ступеньках, которые остались от крыльца, сидел мальчишка.

Лет пятнадцать. Худой. Длинный. Стриженый, с оттопыренными ушами. В майке, когда-то белой, теперь серой от пыли. В штанах на одной лямке. Босиком.

Он сидел на ступеньках и держал в руках гаечный ключ.

Колька остановился.

Мальчишка поднял голову. Посмотрел на него. Лицо было серое, в пыли, в кирпичной крошке. Сухое. Глаза сухие.

— Вы кто? — спросил мальчишка.

— Шофёр.

Мальчишка кивнул. Как будто это всё объясняло.

Колька посмотрел на груду. На кирпичи. Там, у основания, где было крыльцо, кирпичи были разобраны. Яма. Неглубокая. Как будто кто-то копал руками. И у ямы, на кирпичах, лежало что-то, накрытое байковым одеялом. Синим. В клетку. Из-под одеяла торчали ноги. В домашних тапках.

Колька понял.

— Мама? — спросил он.

— Мама, — сказал мальчишка.

— Ты её откопал?

— Я и дядьки. Дядьки ушли. Им на завод. — Мальчишка посмотрел на ключ в руках. — Я ключом копал. Сначала руками. Потом нашёл ключ. Ключом легче.

Колька посмотрел на ключ. Рожковый. Большой. На семнадцать. Чужой. Это было понятно сразу: мальчишка держал его, как держат чужое, неловко, обеими руками.

— Чей ключ?

— Не знаю, — сказал мальчишка. — Тут лежал. В кирпичах.

Он посмотрел на одеяло.

— Она в погреб не пошла, — сказал он. Спокойно. Как про погоду. — Она бельё снимала. Во дворе. Говорит, сгорит бельё. Я пошёл в погреб, а она бельё. Потом бомба. Потом всё.

Колька сел на ступеньку рядом.

Мальчишка не плакал. Сидел ровно. Держал ключ.

— Как звать? — спросил Колька.

— Стёпка. Гончаров Степан.

— Отец где?

— На заводе. В сборочном. Он с утра на смене. — Стёпка посмотрел на завод. На ворота, из которых выходили танки. — Он не пришёл.

— Может, придёт.

— Может, — сказал Стёпка. — Там танки. Он, может, на танке поехал. Он умеет. Он трактора собирает.

Колька посмотрел на ворота. На танки. На людей в кепках в люках.

Он подумал, что сейчас должен сказать что-то. Взрослое. Правильное. Он не знал что. В той жизни у него не было детей. Жена ушла двадцать лет назад, детей не было. Он не знал, что говорят мальчишкам в пятнадцать лет, когда мать лежит под одеялом в клетку.

— Стёпка, — сказал он. — Поехали.

— Куда?

— С нами.

Стёпка посмотрел на него.

— А мама?

Колька посмотрел на одеяло.

— Маму похороним, — сказал он. — Сейчас. Тут. В саду. А потом поехали.

— А папка?

— Папку найдём.

— Как найдём? Вы ж уедете.

Колька подумал.

— Напиши ему, — сказал он. — Где ты.

— Чем? Бумаги нет.

Колька огляделся. У груды лежали обгорелые доски. Он поднял одну. Отломил угол. Угол был чёрный, обугленный. Уголь.

Он протянул Стёпке.

— На стене, — сказал он. — Крупно. Чтобы видно.

Стёпка взял уголь. Посмотрел на него. Встал. Подошёл к уцелевшей стене соседнего дома, к забору, к кирпичному столбу ворот, белёному. Подумал. И написал. Крупно. Кривыми буквами. С нажимом.

ПАПА Я С ШОФЁРАМИ. СТЁПА.

Отошёл. Посмотрел.

— А с какими шофёрами? — спросил он. — Он не поймёт.

Колька взял у него уголь. Дописал ниже:

ЗИС ЗАХАР.

Стёпка посмотрел.

— Захар это кто?

— Машина, — сказал Колька. — Увидишь.

Мать Стёпки похоронили в саду. Под яблоней. Колька копал сапёрной лопаткой из кабины. Стёпка копал ключом. Земля была мягкая, садовая, копать было легко. Колька завернул её в синее одеяло, как было. Опустил. Засыпали.

Стёпка постоял над холмиком. Потом нашёл в груде кирпич. Целый. Красный. Положил сверху.

— Чтобы знать, — сказал он.

Колька взял его за плечо и повёл к заводу.

У Захара стояли Лукич и Бельский. Раненых уже грузили в кузов. Лукич увидел мальчишку. Посмотрел на Кольку.

— Это кто?

— Стёпка, — сказал Колька. — С нами.

Лукич смотрел на мальчишку. На майку. На босые ноги. На ключ в руках.

— Мать? — спросил Лукич. Тихо.

— Мать.

Лукич кивнул. Снял пилотку. Подержал. Надел. Подошёл к Стёпке и, ни слова не говоря, снял с себя гимнастёрку и надел на мальчишку. Через голову. Гимнастёрка висела на Стёпке, как мешок, до колен.

— Сапоги найду, — сказал Лукич. — Ты, Степан, у меня не на учёте. Понял? Не на учёте. Тебя нет.

— Как нет?