Второго февраля Колька проснулся от тишины.

Он не сразу понял, отчего. Лежал под брезентом в землянке на западной окраине. Слушал. Что-то было не так. Что-то пропало.

Он вылез.

Утро было серое. Мороз. Над городом стоял дым, как всегда. Как все месяцы. Только дым стоял ровно. Столбами. Не дрожал.

И было тихо.

Колька стоял и слушал. Ничего. Ни пушки. Ни пулемёта. Ни мины. С севера, где ещё вчера било весь день, где был Тракторный, где сидели последние, ничего.

Так бывает после длинного перегона. Едешь сутки. Двое. Мотор гудит всё время, и ты перестаёшь его слышать, он у тебя в ушах, в зубах, в позвоночнике. А потом приезжаешь. Глушишь. И в ушах продолжает гудеть. Ты сидишь в тишине и слышишь мотор, которого нет.

Колька стоял и слышал войну, которой не было.

Рота вылезала из землянок. Шофёры. Мотоциклисты. Повар. Стояли. Слушали.

Синицын вышел в шинели нараспашку. Посмотрел на север.

— Всё? — спросил он. Тихо.

Никто не ответил.

Где-то далеко, в городе, хлопнул выстрел. Один. Потом ещё. Потом сразу много. Очередями. Ракетами. В небо. Зелёные. Красные. Как в Новый год над Доном. Город стрелял в небо.

Потом стих.

И стало совсем тихо.

Лукич стоял у кухни. Без ушанки. Колька не видел, когда он её снял.

— Всё, — сказал Лукич. Синицыну. Командиру. Как положено. — Всё, товарищ техник-лейтенант.

Учёт стоял у кухни. Жевал. Посмотрел на север. Пожевал.

Отвернулся.

На Тракторный поехали третьего. Колька и Стёпка. На Захаре.

Синицын отпустил. Колька пришёл к нему с утра, сказал, что нужно. Синицын посмотрел на Кольку. Потом на Стёпку, который стоял у Захара с ключом в кулаке и не смотрел ни на кого.

— Поезжайте, — сказал Синицын. — До вечера. Если спросят, вы за запчастями. Я тут… — Он остановился. Покраснел. — Я не знаю, что я тут. Поезжайте.

Ехали через город.

Колька ехал по улицам, которых не было. Были направления. Здесь была улица, потому что здесь не было стен. По бокам стены. Коробки. Чёрные. Пустые окна. Трубы. Груды кирпича, засыпанные снегом. Трамвайные рельсы, вздыбленные, закрученные, торчащие из снега, как рёбра. Трамвай. Один. Обгорелый. На боку.

Людей было мало. Солдаты. Наши. Сидели у костров в развалинах, грелись. Бродили. Смотрели. Как будто тоже не верили.

Пленные. Колоннами. На восток.

Женщины. Колька не ожидал. Откуда-то из подвалов, из-под земли, выходили женщины. Старухи. Дети. Закутанные. Чёрные от копоти. С вёдрами. С санками. Стояли у развалин. Смотрели на солдат. На машины.

Одна старуха подняла руку. Перекрестила Захара. Медленно. Колька проехал мимо.

На север. Вдоль Волги.

Стёпка сидел рядом и молчал. Смотрел через стекло. Через новое, зеленоватое, с пузырьком. Колька видел краем глаза, как он смотрит. Как узнаёт. Губы шевелились. Названия улиц. Которых не было.

Тракторный стоял.

Колька знал, что он стоит. Он видел его трубы с гребня, двадцать шестого. Но вблизи было другое.

Цеха стояли без крыш. Стены, огромные, кирпичные, в пробоинах. Сквозь пробоины небо. Фермы, железные, закрученные, свисают внутрь. Трубы. Высокие. Некоторые целые. Некоторые обломанные на середине. В снегу у стен танки. Немецкие. Наши. Разбитые. Станки, вытащенные во двор. Зачем, Колька не понял.

Ворота. Те самые. Из которых в августе выходили танки. С рабочими за рычагами. Ворот не было. Были столбы. И арка над ними, разбитая.

Стёпка смотрел на ворота.

— Там сборочный, — сказал он. — Папкин. Справа. Где крыши нет.

— Пойдёшь?

Стёпка подумал.

— Потом, — сказал он. — Сначала домой.

Посёлка не было.

Колька ехал по нему и не узнавал. В августе тут были дома. Двухэтажные. Белёные. С палисадниками. С бельём на верёвках.

Теперь торчали трубы. Печные. Из снега. Чёрные. Рядами. Как будто кто-то посадил в степи лес из труб. И больше ничего.

Стёпка вёл. Колька не знал, куда. Стёпка знал. «Налево. Тут колонка была. Прямо. Тут магазин был». Колонки не было. Магазина не было. Стёпка говорил «была», «был», и Колька поворачивал.

— Стой, — сказал Стёпка.

Колька остановил.

Стёпка вылез. Пошёл. Колька пошёл за ним.

Две трубы. Рядом. Одна обломана. Груда кирпича под снегом. Сад. Вернее, то, что было садом. Пни. Обгорелые. Один ствол стоял. Голый. Чёрный. Сломанный на высоте человеческого роста.

Под стволом, в снегу, лежал кирпич.

Стёпка подошёл. Присел. Смахнул рукавицей снег с кирпича. Кирпич был на месте. Тот самый. «Чтобы знать».

Стёпка сидел на корточках у кирпича. Долго. Колька стоял поодаль. Не подходил.

Потом Стёпка встал. Посмотрел туда, где были ворота во двор. Где был столб.

Столб стоял.

Кирпичный, белёный. Половина побелки облупилась, половина почернела от копоти. Сбоку выбит угол. Пулями иссечён. Стоял. Один. Без ворот. Без забора.

Стёпка пошёл к нему. Быстро. Почти бегом.

Колька пошёл за ним.

На столбе, на белой стороне, на уровне Стёпкиных глаз, было написано углём. Крупно. Его буквами. Выцветшее. Наполовину стёртое ветром и снегом. Но читалось.

«ПАПА Я С ШОФЁРАМИ. СТЁПА».

Ниже, другой рукой. Колькиной. «ЗИС ЗАХАР».

Стёпка стоял перед столбом. Смотрел.

А потом увидел то, что было ниже.

Ещё ниже. На ладонь. Мельче. Другим углём. Или карандашом. Плотницким. Толстым. Буквы угловатые, твёрдые, с нажимом. Буквы человека, который пишет редко, но пишет крепко.

«СТЁПА. ВИДЕЛ. ЖИВ. Я В БАТАЛЬОНЕ НА ЗАВОДЕ. МАМУ ПОХОРОНИЛ ХОРОШО. ЖДИ. ПАПА. 3.IX».

Стёпка стоял.

Колька стоял за ним. Видел его затылок. Уши. Торчащие из-под ушанки. Видел, как он не двигается.

Третье сентября. Через десять дней после. Отец пришёл. Нашёл дом. Нашёл кирпич под яблоней. Нашёл надпись. Прочитал. Написал. Ушёл обратно на завод.

В ноябре рабочий с перевязанной рукой сказал: был. В октябре. В батальоне. Уши как у тебя. Потом разбросало. Не знаю.

Стёпка стоял.

Потом снял рукавицу. Протянул руку. Потрогал буквы. «ПАПА». Пальцем. По углю. Осторожно. Чтобы не стереть.

— Это его, — сказал Стёпка. Не оборачиваясь. — Он так «Ж» пишет. С хвостом. Он мне в табеле расписывался так.

— Его, — сказал Колька.

— Третье сентября.

— Третье.

— Он видел, — сказал Стёпка. — Что я с шофёрами. Он знает.

— Знает.

Стёпка стоял. Рука на столбе. Колька ждал, что он заплачет. Стёпка не плакал. Ни разу. Кроме концерта, где «само».

— Был, — сказал Стёпка. — В сентябре был. В октябре был. Два раза был.

Он убрал руку. Надел рукавицу.

Полез за пазуху. Достал коробку. Немецкую. С мелом. Открыл. Взял палочку. Снял бумажку.

И стал писать.

Ниже. Под папиным. Белым по белёному. Мел на побелке видно было плохо. Стёпка писал с нажимом. Буквы выходили бледные, но выходили.

«ПАПА. Я ЖИВ. ВОЖУ ЗАХАРА САМ. СО ВТОРОЙ. АВТОРОТА. ИЩИ. СТЁПА. 3.II.43».

Дописал. Посмотрел. Подумал.

Дописал ещё одно слово. Внизу. Мельче.

«ЖДУ».

Положил мел обратно в коробку. Закрыл. Сунул за пазуху.

Повернулся к Кольке.

— Немецким мелом, — сказал он. — Ничего?

— Ничего.

— Мел — он мел.

— Мел.

Стёпка посмотрел на столб ещё раз. На три надписи. Одна под другой. Углём. Углём. Мелом.

— Он придёт, — сказал Стёпка. — Посмотрит. Он ходит смотреть. Раз пришёл, и ещё придёт.

— Придёт.

— А ты знаешь?

Колька посмотрел на столб. На буквы «ЖДИ». На «Ж» с хвостом.

— Не знаю, — сказал он. — Но придёт.

Стёпка кивнул.

— Как с Валей, — сказал он.

Сборочный цех они нашли. Стёпка нашёл. Внутри было пусто. Снег. Станки. Гильзы. Каски. Немецкие, наши. Конвейер, на котором стоял трактор, недоделанный, без колёс, весь в дырах.

Стёпка ходил по цеху. Смотрел. Ничего не искал. Просто смотрел.

У стены, на кирпиче, кто-то написал: «ЗДЕСЬ СТОЯЛИ РАБОЧИЕ СТЗ». И фамилии. Много. Столбиком. Углём, карандашом, гвоздём процарапано.