Стёпка читал фамилии. Долго. Все.

Гончарова не было.

— Нету, — сказал он.

— Значит, не тут стоял, — сказал Колька. — Или не успел написать.

— Или не успел, — согласился Стёпка.

Он поднял с пола гвоздь. Длинный. Ржавый. Подошёл к стене. Под фамилиями. Процарапал. Медленно. Глубоко.

«ГОНЧАРОВ Н. П. СБОРОЧНЫЙ».

— Он тут стоял, — сказал Стёпка. — Я знаю. Он мне в сентябре написал: на заводе. Значит, тут.

Он бросил гвоздь.

Автобазу Колька искал сам. Уже без Стёпки, на обратном пути. Стёпка дремал в кабине, привалившись к дверце.

Автобазы не было. Был двор. Ворота без створок. Гаражи без крыш. Остов ЗИСа. Остов полуторки. Смотровая яма, засыпанная кирпичом.

У ямы стояли женщины. Три. С лопатами. Разгребали кирпич. В ватниках. В платках.

Колька остановил. Вылез.

Одна выпрямилась. Посмотрела. Высокая. В мужском ватнике, подпоясанном ремнём. Лицо чёрное, худое. Узнала не сразу. Посмотрела на Захара. На серую краску. На надпись. На крест с дыркой.

Потом на Кольку.

— Рессора, — сказала она. — Коренной лист. В августе. Задняя левая.

— Задняя левая.

— Держит?

— Держит.

Она кивнула. Посмотрела на Захара ещё раз. На колесо. Как будто хотела залезть под машину и проверить.

— Стремянки бы длиннее, — сказала она. — На полвитка. Я тогда торопилась.

Колька засмеялся.

— Так и говорят, — сказал он.

Женщина не спросила, кто говорит. Опёрлась на лопату.

— Ты тогда сказал, — сказала она. — Придёт. Но не возьмёт.

— Сказал.

— Пришёл, — сказала она. Посмотрела на двор. На гаражи без крыш. На яму. — Пришёл, а не взял.

— Не взял.

— Муж мой не знаю где, — сказала она. — База вот. Разгребаем. Машин нет. Механиков нет. Я есть. — Она помолчала. — Буду чинить. Что пригонят. Пусть пригоняют.

— Пригонят.

— Ну, — сказала она. — Езжай. Привет передавай. Старшине своему. Который мыло совал.

Колька поехал. Только на углу понял, что опять не спросил, как её зовут.

Награду за мост вручали девятого.

Строем. На снегу. У землянок. Приехал полковник из корпуса. Невысокий, седой, в бекеше. С ним адъютант с коробками. Рота стояла в две шеренги. Сорок три человека. Синицын впереди.

Полковник читал фамилии. По бумаге. Подходили. Получали. Отходили.

— Младший сержант Бирюков Николай Андреевич.

Колька вышел.

Полковник посмотрел на него. Снизу вверх. Внимательно.

— Орден Красной Звезды, — сказал он. — За захват моста через Дон в ночь на двадцать второе ноября.

Адъютант протянул коробку. Полковник взял. Открыл. Достал. Красная звезда. Эмаль. Серебро. Посередине боец с винтовкой.

Полковник прикрепил. Сам. На гимнастёрку, справа, под шинель, которую Колька расстегнул. Долго возился с винтом. Как Бельский когда-то с булавкой.

— Подполковник Рудаков, — сказал полковник тихо, пока возился, — просил передать. На словах. Велел дословно. — Он затянул гайку. Поднял глаза. — «Это Захару. Пусть не задаётся».

Колька стоял.

— Передал, — сказал полковник. — Где Захар?

Колька посмотрел на Захара. Захар стоял за шеренгой. Серый. С надписью. С дыркой в «А».

Полковник посмотрел туда же.

— Это?

— Это.

Полковник смотрел на Захара. Долго. На серую краску. На крест сквозь зелень.

— Немец, — сказал он.

— Наш, товарищ полковник. ЗИС. Мы его у немцев забрали. В Можайске.

— Ишь, — сказал полковник. — Ну, Захар. Носи.

Колька отошёл. В строй.

— Старшина Шмаков Пантелей Лукич, — прочитал полковник.

Лукич не вышел.

Стоял в строю. Круглый. В ушанке. Смотрел на полковника. Не двигался.

— Шмаков, — повторил полковник.

Синицын обернулся. Колька толкнул Лукича локтем.

Лукич вышел. Медленно. Загребая правой. Встал перед полковником.

— Медаль «За отвагу», — сказал полковник. — За мост. Под огнём подавал диски к пулемёту.

— Мне? — сказал Лукич.

— Вам.

— За что? Я диски подавал.

— За то и, — сказал полковник.

Лукич стоял. Полковник прикрепил медаль. Серебряную. Круглую. На красной колодке. Отступил.

— Подполковник Рудаков, — сказал полковник, — про вас тоже велел передать. Дословно. — Он помолчал. Посмотрел на Лукича. На ушанку. На медаль. — «Где Бирюков таких берёт».

Лукич посмотрел на медаль у себя на груди.

Потом на полковника.

— Это он меня берёт, — сказал Лукич. — Я сам не иду.

Полковник засмеялся.

Вечером Лукич сидел у кухни. Трогал медаль пальцем. Колька подсел.

— Я её Агафье напишу, — сказал Лукич. — Напишу: получено. Подпись, число.

— Напиши.

— А больше ничего не напишу, — сказал Лукич. — Она поймёт.

Письмо из Пустошки пришло одиннадцатого. Два письма. В одном конверте. Танькиной рукой оба.

Первое от матери. Мать писала, что жива-здорова, что Танька научилась на новой гармошке, которую дал дед Анисим, старой, хромке, своей, «Светит месяц» и «Катюшу». Что мельница стоит. Что Шура Кожина ходит к тётке Поле каждый вечер, сидят вместе, Шура ей читает. Что ворот, сынок, не выпарывай.

Второе было от тётки Поли.

Колька развернул. Танька писала аккуратно, буквы ровные, а внизу было приписано, другим, ещё детским: «писала Таня Бирюкова под диктовку».

'Коленька, сынок.

Получила я твоё письмо. Читали мне Таня и Шура, два раза. Я не упала. Ты не бойся. Я как ты велел, не падаю. Тётя Маша приходит, Шура приходит, телёнок Васька вырос, бычок теперь, бодается, весь в него.

Спасибо тебе, что написал, как было. Что сразу. Что не мучился. Что ты при нём. Я знаю, ты при нём был, хоть ты и не пишешь. Я знаю.

Коленька. Вот что. Ты ему зуб был должен, он мне рассказывал, как вы дрались, когда маленькие. Так ты отдал, ты пишешь, арбузом. Ну и всё. Значит, квиты. Значит, ничего никому не должны.

А только ты всё равно приезжай. После войны. Ко мне. Как домой. Сынок.

Пелагея Ермолаева'.

Колька сидел с письмом.

Синицын подошёл. Хотел что-то спросить. Посмотрел на Кольку. Не спросил. Ушёл.

Колька сложил письмо. Положил в нагрудный карман. К чертежу Бельского. К Шуркиному письму. К письму Нины. К материнскому.

Сухаря больше не было. Съели.

Карман был полный.

Погоны привезли четырнадцатого.

Синицын привёз из батальона. Мешок. Вывалил на нары в землянке. Погоны. Полевые. Защитного цвета. С красными кантами. С просветами. Без просветов. Звёздочки отдельно. Лычки отдельно. Тесьма.

— Пришивать, — сказал Синицын. — До пятнадцатого. Всем.

Рота пришивала вечером. У печки. При коптилке. Колька пришивал свои. Сержантские. Три лычки поперёк. Синицын сказал утром: младший сержант Бирюков представлен, приказ есть, сержант. Колька пришивал и думал, что ему, Андрею, в той жизни, в армии, тоже пришивали. Сержантские. В девяносто пятом. Только там было тепло, и пришивала мать, когда он приехал в отпуск.

Лукич сидел у печки. Пришивал свои. Старшинские. С широкой продольной полосой.

Пришивал медленно. Ворчал.

— При царе так же было, — ворчал Лукич. — Я в шестнадцатом году видел. Мальчишкой. У нас в селе фельдфебель жил, раненый, с германской. Ходил в таких. Поперёк, вдоль. Мы за ним бегали, смотрели. — Он откусил нитку. — Двадцать пять лет прошло. Революция. Гражданская. Колхозы. А погоны те же.

— Не те же, — сказал Синицын с нар.

— Те же, — сказал Лукич. — Я помню. Я ж смотрел. — Он приложил погон к плечу. Посмотрел в осколок зеркала, который висел на стене. — Как фельдфебель. Ишь ты.

Он посмотрел ещё. Поправил.

— Агафье напишу, — сказал он. — Пусть знает. Не кто-нибудь. Старшина в погонах. — Помолчал. — Тулуп-то висит. Ждёт. А я теперь в погонах приду. Как фельдфебель.

Стёпка сидел на нарах рядом с Синицыным. Смотрел, как все пришивают. Ему погоны не полагались. Он был не на учёте.

Синицын посмотрел на Стёпку. Потом на Лукича.

— Пантелей Лукич, — сказал он. — Насчёт Гончарова. Бумага пришла. Воспитанник роты. С довольствием. Подписано.