— Ефимов, — сказал он. — Ефимова спросить.

Шофёр смотрел на него.

Потом рот у него раскрылся. Широко. Потом лицо разъехалось в улыбке на всю ширину, и он вывалился из кабины на песок.

— Колька! — заорал Сенька Ефимов. — Колька! Бирюков! Живой! А я думал… Мне говорили… Колька!

Он обнимал его, тряс, хлопал по спине. Колька стоял и давал себя обнимать.

— Ты как тут? — говорил Сенька. — Ты откуда? Нас перевели! Весь хлебозавод! С печами, с тестомесами! Эшелоном! В августе! Мы тут, в лесу, за Ахтубой! Я ж каждый день тут езжу! А ты где? А Дуська где? Дуська-то где? Где Дуська?

— Сгорела, — сказал Колька. — В январе. Под Можайском.

Сенька перестал улыбаться.

— Сгорела, — повторил он.

— Патроны везла. Довезла.

Сенька постоял. Посмотрел на Захара, который стоял на дороге, серый, с брусом.

— А это?

— Захар.

— Захар, — сказал Сенька. — Как у Митяя. Его первый был Захар Иваныч. Он рассказывал. — Сенька заулыбался опять. — Митяй где? Митяй с тобой? Где Митяй?

Колька молчал.

Сенька посмотрел на него. Улыбка ушла медленно. Не сразу. Сначала из глаз. Потом изо рта.

— Колька, — сказал он.

— Прошлым летом, — сказал Колька. — Под Семлёвом. На станции. Через неделю, как ты уехал.

Сенька стоял на песке.

Потом повернулся, полез в будку. Колька слышал, как он гремит там чем-то. Вылез. В руках две буханки. Тёмные, тяжёлые, с горелой коркой. Тёплые. От них шёл пар.

— Горячий, — сказал Сенька. — С утра. Я тебе говорил. Спросите Ефимова.

— Говорил.

Сенька сунул ему обе буханки. Колька взял.

— Одну тебе, — сказал Сенька. — А вторую…

Он не договорил.

— Знаю, — сказал Колька.

— Через тряпку, — сказал Сенька. Он смотрел в песок. — Я всегда через тряпку лью. Он меня научил. Я на будке написал. Чтоб помнить. Ребята смеются. А я написал.

Он полез в кабину. Высунулся.

— Приезжай! — крикнул он. — За Ахтубой! Хлебозавод! Спросите Ефимова! Каждый день приезжай!

Хлебовозка ушла.

Колька стоял на дороге с двумя буханками. Горячими. Пар шёл в лицо.

Вторую он отнёс роте. Вечером. Резал Лукич. Каждому по ломтю. Стёпке, Ваське, Равилю, Кравчуку, всем. Лукич не знал, откуда хлеб. Колька не сказал. Сказал только, когда все уже ели:

— Это за Дмитрия Ильича.

Рота жевала. Стёпка спросил шёпотом у Васьки: кто такой Дмитрий Ильич? Васька пожал плечами. Он Митяя никогда не видел.

— Шофёр, — сказал Лукич Стёпке. — Был. Колькин. Ешь.

Однажды в середине сентября ночью рота упёрлась в воду.

Протока у Красной Слободы. Мост через неё был, бревенчатый, на сваях, с вечера. К ночи его не было. Снаряд. Мост лежал в воде, брёвна торчали, как рёбра. А на том берегу протоки, на косе, у самой Волги, ждали ящики. Патроны. Их ждали на причале. С причала их ждал город.

Протока была неширокая. Сажен тридцать. Но глубокая. Тёмная. Гладкая.

Где глубоко, там гладко.

Колька стоял на берегу и смотрел. Ряби не было нигде. Ни по краю, ни посередине.

— Сапёры к утру сделают, — сказал Бельский.

— К утру поздно.

— Знаю.

Сзади, в кустах, кто-то кашлянул.

Колька обернулся. Из темноты, из тальника, вышла лодка. Не вышла, выплыла, бесшумно, по протоке, вдоль берега. Плоскодонка. Длинная, чёрная, смолёная. На корме стоял человек с шестом. Высокий. Старый. Колька видел его на фоне неба. Борода. Картуз. Длинная рубаха навыпуск.

Лодка ткнулась носом в песок у ног Кольки.

Старик стоял на корме. Смотрел на ящики в кузове Захара. Потом на сломанный мост. Потом на Кольку.

— Сколько? — спросил старик.

— Сорок ящиков.

— Восемь ходок, — сказал старик.

Больше он ничего не сказал.

Грузили молча. Колька, Стёпка, Васька, Петька. По пять ящиков в лодку. Больше она не брала. Старик стоял на корме, держал шест и ждал. Когда пятый ящик лёг, он оттолкнулся шестом. Лодка пошла через протоку. Тихо. Без всплеска. Колька видел, как она пропадает в темноте. Через пять минут лодка появилась опять. Пустая.

Восемь ходок.

На шестой ходке с правого берега, из-за Волги, начали бить по причалу. Снаряды рвались на косе, на воде. Один разорвался в протоке, сажен в двадцати от лодки. Столб воды. Лодку качнуло.

Старик не остановился. Он стоял на корме и толкал шест. Ровно. Как будто ничего не было.

На восьмой ходке Колька сел в лодку сам. С последними ящиками. Старик посмотрел на него и ничего не сказал.

Они шли через протоку. Вода была чёрная. Шест входил в неё без звука. Колька сидел на ящиках и смотрел на старика.

— Ты как дно знаешь? — спросил он. — Тут же темно.

— Я не дно знаю, — сказал старик. — Я реку знаю.

— А река не врёт?

Старик посмотрел на него. Впервые. Внимательно. Сверху вниз.

— Кто так сказал?

— Один штурман. Давно.

Старик помолчал. Толкнул шест.

— Умный штурман, — сказал он.

На том берегу протоки, на косе, Колька помог выгрузить ящики. Старик ждал. Потом сказал:

— Ерофей. Бакенщик. С Ахтубы.

И оттолкнулся.

— Ерофей! — сказал Колька ему вслед. — А тебя где найти, если что?

— На воде, — сказал Ерофей из темноты.

Новая машина пришла в середине сентября.

Пополнение. Три ЗИСа. Пригнали из тыла, с завода. Новые. Колька пошёл смотреть и остановился.

Это был ЗИС. Но не такой.

Кабина деревянная. Не железная, а из досок, сбитых, крашеных зелёным, с брезентовой крышей. Крылья не штампованные, а плоские, из жести, прямые, как у полуторки военного образца. Фара одна. Слева. Справа пусто, дырка в крыле заделана. Бампера нет. Тормоза…

Колька полез под машину. Посмотрел.

Тормоза только сзади. Спереди нет. Совсем. Ни барабанов, ни тяг.

— Ну, — сказал Лукич. Он стоял рядом и смотрел на новые ЗИСы с таким лицом, с каким смотрят на покойника. — Ну, Батя. Это что ж такое.

— ЗИС, — сказал Колька.

— Это не ЗИС, — сказал Лукич. — Это гроб на колёсах. Кабина из досок. Фара одна. Тормоза… — Он махнул рукой. — Это что, они на заводе с ума сошли? Это ж как в двадцатом году. На этом ездить нельзя.

Колька обошёл ЗИС. Постучал по кабине. Доски. Крепкие. Сосна. Пахнут смолой.

— Можно, — сказал он.

— Чего можно?

— Ездить. — Колька постучал по плоскому крылу. — Смотри. Крыло прямое. Погнул — выпрямил кувалдой. Кабина деревянная — пробило, гвоздём заделал. Доску прибил. Фара одна — без фар всё равно ездим. Тормоза сзади — тормози заранее. — Он выпрямился. — Ломаться нечему, Лукич. Всё, что ломается, они сняли.

Лукич смотрел на него.

— Это ты сейчас его хвалишь? — спросил он.

— Хвалю.

— Ломаться нечему, — повторил Лукич медленно. Как будто пробовал. — Ломаться нечему.

Он обошёл ЗИС. Постучал по кабине сам. Послушал.

— Ну, — сказал Лукич. — Ну, если нечему. Тогда ладно.

Одну из новых машин дали Кравчуку.

Кравчук ходил вокруг неё полчаса. Стучал по доскам. Заглядывал под крылья. Садился в кабину, вылезал, садился опять. Наконец вылез, отошёл на три шага, посмотрел.

— Як хата, — сказал он. — Дерев’яна. Як у нас у селі. — И засмеялся. — Ну, хата так хата. Буду жить.

Он погладил дверцу. Доску.

— Хата, — сказал он. — Так и звать буду. Хата.

Четырнадцатого ночью роту подняли по тревоге.

Не снаряды. Не патроны. Люди.

Гвардейская дивизия. Колька узнал это у причала, позже. А сначала просто: станция в лесу, эшелон, и из эшелона люди. Много. Тысячи. Молодые. Очень молодые. В новых гимнастёрках, как те, в излучине. С новыми автоматами. С касками на ремнях. С вещмешками. Они выгружались в темноте, тихо, быстро, строились повзводно и шли к машинам.

Рота возила их всю ночь. От станции к Волге. Пятнадцать вёрст по пойме. По песку. По гатям. Без фар. В кузов Захара садилось тридцать человек. Стояли плотно, держась друг за друга. Молчали. Колька слышал их дыхание за кабиной. Иногда кто-то тихо говорил. Иногда смеялся. Нервно. Коротко.