Ключ на семнадцать лежал у него на коленях. Всегда.

Песок был хуже грязи.

Грязь под Гжатском держала хоть как-то. Брёвна лежали, колёса шли. Песок не держал ничего. ЗИС с полным кузовом садился в него по ступицы на первом же сыпучем месте и стоял. Колёса крутились, песок летел струями. Машина закапывалась сама. Глубже. Ещё глубже. До рамы.

Рота стояла в песке каждую ночь. Толкали. Подкапывали. Тянули тросом.

Колька думал неделю. Потом вспомнил.

Не здесь. Там. В той жизни. Пустыня. Этап. Дюны. Штурман кричит в шлемофон: давление! Давление спускай! И механики бегут к колёсам, откручивают золотники, и воздух шипит, и колесо садится, становится плоским, широким, мягким. Как лапа у верблюда. И грузовик, который только что стоял в песке намертво, выползает. Медленно. Но выползает.

Колька подошёл к Захару, нагнулся к переднему колесу и открутил колпачок.

— Батя! — Лукич появился сразу, как будто из-под земли. — Ты чего?

— Давление спускаю.

— Зачем⁈

— Чтобы по песку шёл.

— Он же на ободе пойдёт! Ты резину порежешь! Ты знаешь, сколько резина стоит? Где я тебе резину возьму⁈

— Не на ободе, — сказал Колька. — Наполовину. Колесо мягкое станет. Широкое. Пятно больше. На песке держит.

— Какое пятно?

— Пятно, где колесо землю трогает.

Лукич смотрел на него.

— Это где ж так делали? — спросил он подозрительно.

— В пустыне.

— Опять в пустыне, — сказал Лукич. — Ты, Батя, в пустыне был, в горах был, на Волге был. Ты где только не был. Тебе двадцать с небольшим.

Колька спустил давление в шести колёсах. Наполовину. Захар осел. Колёса стали плоские, широкие, как оладьи.

Лукич ходил вокруг и страдал. Снимал пилотку.

Ночью Захар прошёл весь песок от склада до переправы. Ни разу не встал. С полным кузовом. Рота ехала за ним и стояла в песке, как всегда. А Захар шёл.

Утром Лукич сам ходил от машины к машине и спускал давление. Сам. Своими руками. Шипел золотниками.

— Наполовину, — говорил он шофёрам. — Не больше. Это я слежу. На твёрдом подкачать. Насос у меня. Резина на учёте.

Гать делали из хвороста.

Там, где песок был совсем сыпучий, на подходах к Волге, на берегу, никакое давление не помогало. Там рубили тальник. Связывали в пучки. Фашины, сказал Бельский, это называется фашины, ещё при Петре. Пучки клали поперёк дороги, плотно, один к одному. По ним шли машины. Хворост пружинил под колёсами, трещал, но держал.

Рубили днём. В лесу. Под деревьями. Вся рота. И Стёпка.

Стёпка рубил хорошо. По-мужицки. Лукич смотрел на него и одобрял. Говорил, что Степан у него лучший в роте по хворосту, после него самого.

Васька рубил рядом со Стёпкой и рассказывал.

Васька рассказывал всегда. Про Пустошку. Про Оку. Про телёнка Ваську, которого назвали в его честь. Про то, как они с Колькой в детстве лазили на мельницу и Колька упал в запруду. Колька этого не помнил. Колька слушал и кивал.

— А почему у вас зуба нет? — спросил Стёпка.

Васька остановился. Ткнул пальцем в дырку.

— Этого?

— Этого.

— А это Колька должен, — сказал Васька гордо. — По гроб жизни. Это я его разнимал. С Лёнькой Клёновым. Из-за девки. И мне Лёнька зуб выбил. Вместо Кольки. Колька мне должен.

Стёпка посмотрел на Кольку.

— Правда?

— Правда, — сказал Колька.

— А когда отдадите?

Колька не знал, что ответить. Васька засмеялся.

— А никогда, — сказал он. — Он же зуб мне не вставит. Он же не доктор. Он мне просто должен. Всю жизнь. Это хорошо, когда тебе должны. Спокойно.

Арбузы появились в начале сентября.

Лукич уехал на два дня. Куда, не сказал. Взял Петькиного Фрица, Петьку и мешок. Вернулся на третий день утром. Фриц шёл тяжело, осев на рессоры. Петька вылез из кабины, сияющий, как начищенный котелок.

Кузов был полон арбузов.

Полосатых. Огромных. Тёмно-зелёных с чёрными полосами. Лежали горой, до бортов, и пахли. Колька не думал, что арбуз пахнет. Арбуз пахнет. Свежим, сладким, огуречным.

Рота стояла вокруг Фрица и молчала.

— Это откуда? — спросил наконец Васька.

— Бахча, — сказал Лукич. Он вылез из кабины с таким лицом, какое бывает у людей, которые сделали что-то очень хорошее и знают это. — Колхоз. Вёрст сорок, за Ахтубой. Там бахчи до горизонта. Убирать некому. Мужиков нет. Бабы не успевают. Арбузы гниют.

— И чего, они отдали? — спросил Кравчук.

— Не отдали, — сказал Лукич. — Обменяли.

— На что?

— На разговор, — сказал Лукич. — По-людски. Председательша, баба, вдова. Я сел. Про погоду. Про сено. Про мужа её. Он под Ржевом. Три часа говорили. Потом в воротах: а арбузы у вас, говорю, гниют небось. Гниют, говорит. Ну, нам гнилые без надобности, говорю. А она: да что там, берите. Сколько увезёте. Только бахчу соберите. Половину нам, половину себе. — Лукич оглядел кузов. — Это наша половина. Ихнюю мы с Петькой на колхозный двор свезли.

— Это ж сколько вы собирали? — спросил Васька. Петька знал. Петька собирал.

— Двое суток, — сказал Петька за Лукича. — Без сна. Спина вот. Вот тут.

Лукич взял из кузова арбуз. Самый большой. Положил на подножку Фрица. Вынул нож. Воткнул.

Арбуз треснул сам. С хрустом. Раскрылся. Внутри он был красный. Тёмно-красный, сахарный, с чёрными семечками.

— Ешьте, — сказал Лукич. — Это не на учёте.

Рота ела арбузы месяц.

Утром арбуз. Днём арбуз. Ночью, перед рейсом, арбуз. Арбузами запивали кашу. Арбузами заедали хлеб. Солёными арбузами, которые повар засолил в бочке деда Кондрата, — Лукич скорбел, но разрешил, — закусывали. Колька не думал, что можно так много съесть арбузов. Можно.

Стёпка ел арбуз и плевал семечки.

Плевал он далеко. Колька заметил это на третий день. Мальчишка сидел на бревне у кухни, ел ломоть, и семечки вылетали у него изо рта, как пули, по одной, и летели через всю поляну, до самых кустов.

Равиль заметил тоже.

Равиль подошёл. Сел рядом. Взял ломоть. Откусил. Набрал в рот семечек.

Плюнул.

Семечка полетела. Далеко. До середины поляны.

Стёпка посмотрел на семечку. Набрал в рот. Плюнул. До кустов.

Равиль посмотрел на кусты. Набрал в рот. Надулся. Плюнул.

Семечка упала на шаг дальше середины.

— Ай, — сказал Равиль.

Рота уже собиралась вокруг. Васька. Петька. Кравчук. Повар. Колька подошёл тоже.

— Это нечестно, — сказал Равиль. — У него зубы есть все. У меня одного нет. Сбоку. Свистит.

— У меня тоже нету, — сказал Васька. — Дай я.

Васька плюнул. Семечка вылетела через дырку и упала ему на сапог.

Рота грохнула.

Стёпка смотрел на всех. Не смеялся. Потом, когда все уже смеялись, он вдруг тоже засмеялся. Тихо. Неуверенно. Как будто не знал, можно ли.

Колька услышал это и отвернулся. К Волге. К дыму над городом.

Это был первый раз за две недели.

Равиль положил руку Стёпке на голову. На стриженую макушку.

— Ты чемпион, — сказал он серьёзно. — Ты, Степан, чемпион по семечкам. Левого берега Волги. Я тебе медаль сделаю. Из крышки от консервов.

Сделал. На следующий день. Из крышки от американской тушёнки, круглой, с выдавленной звездой и надписью «Плевок». Стёпка носил её на гимнастёрке неделю. Потом спрятал в карман. К ключу.

Хлебовозку Колька увидел на дороге к Средней Ахтубе.

Фургон. Полуторка. Крытая, с деревянной будкой. На будке белой краской: «ХЛЕБ». Шла навстречу, медленно, по песку. Колька её пропустил, глядя на будку. Потом посмотрел в зеркало.

На будке сзади, на дверце, было написано мелко, краской, кривыми буквами: «Через тряпку».

Колька затормозил.

Он вылез из кабины и побежал за хлебовозкой. По песку. Хлебовозка шла медленно, и он догнал. Застучал кулаком по будке.

— Стой! Стой, говорю!

Хлебовозка встала. Из кабины высунулся шофёр. Молодой. Белобрысый. Не мальчик уже. Худой, вытянувшийся, с усиками. В пилотке на затылке.

— Чего стучишь? Чего надо?

Колька стоял и смотрел на него.