Стёпку Колька оставил в лесу. Сказал: с кухней. Стёпка не спорил. Только посмотрел.

Васька ехал за Захаром. На Фрице третьем. Колька видел в зеркале его кабину, его силуэт за рулём. Васька что-то пел. Колька не слышал что, но видел, как он качает головой в такт.

Причал был не причал.

Был берег. Песчаный, пологий. Были сваи от бывших мостков, торчащие из воды, обгорелые. Была воронка на воронке. Была земля, перерытая так, что Захар шёл по ней, как по волнам. И была баржа.

Деревянная. Чёрная. Длинная, сажен двадцать. С низкими бортами. Её подтащил к берегу катер, маленький, бронированный, с пулемётом на рубке. Баржа стояла носом в песок. С неё на берег были перекинуты две доски. Сходни.

У сходней стоял старшина с катера. Маленький, кривоногий, в бушлате, в бескозырке. Мокрый по пояс. Охрипший.

— Шофёры? — заорал он. — Шофёры! Сколько вас?

— Двенадцать машин, — сказал Колька.

— Сгружай прямо в баржу! Сам! Машины задом к сходням! Ящики на руки! Бегом! Он сюда бьёт каждые двадцать минут! По часам! Успеем между — живые!

Грузили бегом.

Машины задом к сходням, одна за другой. Ящики с плеча на плечо. Колька таскал. Васька таскал. Петька, Кравчук, Сидоренко, Равиль со своими мотоциклистами, Лукич. Бельский тоже. Ящик на плечо. По доске, по сходням, вниз, в баржу. Там ставить. Ровно. Плотно. Рядами. Обратно. Следующий.

Ящики были тяжёлые. Патронные, цинки в деревянной обшивке. Мины, в ящиках, по три. Гранаты. Колька таскал и считал про себя. Сто. Двести.

Через двадцать минут начали бить.

С правого берега, из-за дыма. Снаряды рвались на воде, на песке, сзади, в лесу. Один разорвался у самой воды, у сходней, и на баржу плеснуло песком, водой, щепками. Все попадали. Встали. Таскали дальше.

— Быстрей! — орал старшина. — Быстрей, родные!

Васька пробежал мимо Кольки с ящиком на плече. Остановился на сходнях. Обернулся.

— Коль! — крикнул он. — Как в Пустошке! Как картошку в погреб! Помнишь?

— Не помню!

— Контуженный! — заорал Васька весело и побежал вниз, в баржу.

Баржу загрузили к полуночи.

Под самые борта. Ящики стояли рядами, плотно, от носа до кормы, и баржа осела в воду так, что борта были на ладонь выше воды. Катер подошёл к корме, кинул трос. Матросы на барже закрепили.

Старшина стоял на берегу у сходней и смотрел на баржу. Потом на шофёров.

— Ребята, — сказал он. Голос у него сорвался совсем. Он откашлялся. — Ребята. На том берегу некому. Понимаете? Некому. Там пехота на причале держит. Им не до ящиков. Если баржа придёт, а разгружать некому, она будет стоять. Под берегом. Под огнём. До рассвета. А на рассвете её… — Он не договорил. — Мне нужно пять человек. Туда. Разгрузить. И обратно с катером.

Тишина.

Шофёры стояли у машин. Мокрые, чёрные, в поту.

— Я, — сказал Сидоренко.

— Я, — сказал Петька.

Колька шагнул вперёд.

— Нет, — сказал Бельский. Сразу. Негромко. — Бирюков, нет. Вы машины назад поведёте. Без вас они в лесу встанут.

— Я, — сказал Васька.

Колька повернулся к нему.

— Вась.

— Чего?

— Не надо.

— Чего не надо? — Васька смотрел на него и улыбался. — Я быстро. Туда и назад. Разгрузим и назад. На катере. Это ж катер, Коль. Я на катере ни разу не был. Интересно.

— Вась.

— Ну чего ты, — сказал Васька. — Ты ж не командир. Ты мне не прикажешь.

Колька стоял. Он не был командир. Это была правда. Он был рядовой шофёр. Как Васька.

Петька стоял рядом. Двое из мотовзвода. Сидоренко. Васька. Пятеро.

Бельский посмотрел на пятерых. Потом на Кольку. Колька видел, как он считает. Губами, без звука. Как на мосту у Бережного. Как на гребне у хутора Сухого.

Бельский ничего не сказал. Кивнул старшине.

— Петька, — сказал вдруг Колька. — Ты останься.

Петька посмотрел на него.

— Почему?

— Мне на обратной дороге второй нужен. Головным. Ты дорогу знаешь. Мотовзвод без тебя не дойдёт. Равиль один.

Это было почти правдой. Петька постоял. Посмотрел на Равиля. Равиль кивнул.

Петька отступил.

Вместо Петьки шагнул матрос с катера. Пятеро.

Васька подошёл к Кольке у сходней. Уже идти.

— Коль, — сказал он.

— Ну.

— Зуб-то помнишь?

Колька посмотрел на него. На дырку во рту, сбоку, слева. На мокрое, весёлое, грязное лицо.

— Помню. Должен.

— Вот, — сказал Васька. — Вернусь, отдашь.

— Чем я тебе отдам? Я ж не доктор.

Васька подумал.

— Арбузом, — сказал он. — У Лукича в сене последние лежат. Я видел. Он прячет. Самый большой. Вот им и отдашь. По гроб жизни, а там арбуз. И квиты.

— Квиты, — сказал Колька.

— Договорились, — сказал Васька.

Он хлопнул Кольку по плечу. И пошёл по сходням. Вниз, на баржу. Обернулся с баржи.

— Фрица моего не трогай! — крикнул он. — Я там гармошку оставил! Под сиденьем! Губную! Таньке твоей вторую везу!

— Не трону.

Васька сел на ящики. Рядом Сидоренко. Мотоциклисты. Матросы оттолкнули баржу шестами. Катер дёрнул трос. Баржа пошла.

Медленно. Тяжело. Низко. Катер тянул её от берега на глубину, на течение, наискось, к правому берегу. Туда, где дым и огонь. Ракета висела над водой, и баржа была видна вся, белая в её свете, и на ней пять человек на ящиках.

Колька стоял у воды.

Васька помахал рукой.

Её накрыло на середине.

Колька видел. Он не ушёл от воды. Бельский сказал: по машинам, Бирюков. Он не ушёл. Лукич стоял рядом. Равиль. Петька.

Баржа шла через Волгу. Медленно. Ракеты висели над ней. С правого берега по воде били. Столбы вставали вокруг. Белые. Справа. Слева. Сзади. Катер вилял. Баржа шла за ним, тяжело, послушно, как корова на верёвке.

Середина.

Столб встал прямо на барже. Не рядом. На ней. Посередине. Белый. Потом не белый. Потом рыжий. Потом всё.

Звук пришёл через секунду. Колька почувствовал его грудью. Как удар.

Баржа горела. Патроны рвались. Трассами. Во все стороны. Красными, зелёными, белыми. Как салют. Над водой летели искры, огонь, щепки. Над баржей встал гриб дыма, подсвеченный снизу. Катер дёрнулся вбок, трос лопнул или его обрубили, катер ушёл в сторону, вверх по течению.

Баржа горела на воде. Течение несло её вниз. Медленно. Патроны рвались. Потом начали рваться мины. Потом гранаты.

Потом баржа легла на бок.

Потом её не стало.

Только огонь на воде. Пятно. Течение несло его вниз, вдоль берега. Огонь становился меньше. Меньше. Погас.

Колька стоял у воды.

Сзади, на берегу, у машин, разорвался снаряд. Двадцать минут прошло. По часам. Колька не обернулся. Ещё один. Ещё. Что-то загорелось за спиной. Лукич потянул его за рукав.

— Батя. Батя, машины.

Колька обернулся.

На берегу горел Фриц третий. Васькин. Снаряд попал в кузов, в пустой. Горела кабина. Рядом горел один из новых ЗИСов, деревянный, с одной фарой. Горел, как сухая доска. Как изба.

Шофёры тащили остальные машины от воды, в лес, под деревья.

Колька смотрел на Фрица третьего.

Гармошка. Под сиденьем. Таньке вторую.

Он пошёл к Фрицу. Лукич схватил его за рукав. Колька вырвался. Равиль схватил за другую руку. Вдвоём держали.

— Батя, — сказал Равиль в ухо. — Батя. Не надо. Там бак. Там всё.

Фриц третий взорвался. Бак. Колька видел, как поднялась кабина и упала.

Он перестал вырываться.

Сидоренко пришёл на рассвете.

Пешком, по берегу, мокрый, в одних кальсонах и в гимнастёрке без пуговиц, босой. С разбитой головой. Его вынесло течением на песчаную косу, в версте ниже. Он лежал там до рассвета. Потом встал и пошёл.

Он сел у Захара на землю и долго ничего не говорил. Лукич налил ему из фляжки. Он выпил. Потом заговорил.

— Он на корме сидел, — сказал Сидоренко. — Васька. На ящиках. Пел. Про Оку. Я рядом. А мотоциклисты на носу. Потом… — Сидоренко замолчал. Посмотрел на свои руки. — Меня в воду кинуло. Сразу. Я не помню как. Я под водой был. Вынырнул, а она горит. И патроны. Я поплыл. Я, Батя, не знаю, куда плыл. Плыл, и всё.