Батарея открыла огонь на четырёх верстах.

Колька таскал ящики. Захара он поставил в балке, за гребнем, с другими машинами, и сам пошёл к пушкам. Расчёты были неполные, и Бельский сказал: шофёры, к ящикам. Колька таскал. Бородин таскал. Лукич подавал из щели, не таскал, но подавал быстро, и ящики у него шли один за другим, как на конвейере.

Пушки били. Сухо, хлёстко, с отдачей, от которой подпрыгивали станины. Колька слышал, как наводчик с усами кричит цифры. Видел на гребне, в паузе, как в степи что-то задымило. Один танк. Потом второй.

Танки остановились. Начали стрелять в ответ. По гребню. Снаряды рвались ниже, на склоне, у труб, потом выше. Земля сыпалась на голову.

Потом пришёл приказ.

Его привёз верховой. Связной из штаба полка, на гнедом коне, без седла, в одной гимнастёрке. Конь был весь в мыле. Связной соскочил у ровика, передал Гуляеву бумагу и сразу полез обратно на коня.

Гуляев прочитал. Посмотрел на Бельского.

— Отход, — прошептал он. — К Дону. На переправы. Пехота уже уходит. Полк уже ушёл.

Колька посмотрел вниз, в лощину. Пехота не уходила. Пехота сидела в окопах. Им, видно, никто не сказал.

— А этим? — спросил Колька.

— Не знаю, — сказал связной сверху, с коня. — Я к ним не доехал. Меня с того бугра пулемёт. Туда не пройти.

Он ударил коня пятками и ушёл в балку.

Бельский смотрел на степь.

Он считал. Губами. Без звука. Как на мосту у Бережного.

От гребня до балки, которая вела к Дону, было вёрст десять. Голой степи. Ровной, как стол. Шесть машин с пушками на крюках, по степи, тридцать вёрст в час, не больше, с пушками больше нельзя. Двадцать минут. За двадцать минут танки пройдут вёрст пять-шесть. Это если не стреляя. А они будут стрелять. По пыли. По машинам, которые видно с любого бугра.

— Нас догонят, — сказал Бельский. Тихо. Сам себе. — В открытой степи. Как в тире.

— Догонят, — сказал Колька.

— Бирюков.

— Да.

— Вы опять что-то видите. — Бельский не спрашивал. — Я по лицу вижу. Говорите.

Колька посмотрел на запад. На танки, которые снова двинулись. На лощину с пехотой. На траву перед гребнем. Высокую, жёлтую, до колена, сухую, как порох. Ветер шёл по ней с востока, от них, туда, на танки. Трава ложилась волнами. Сухо шелестела.

— Степь поджечь, — сказал Колька.

Бельский повернулся к нему.

— Ветер на них, — сказал Колька. — Третий день. Сильный. Пал пойдёт на них стеной. Быстро. Быстрее коня, я видел. Дым ляжет им в лицо. На версту, на две. Они ничего не увидят. Ни нас, ни дороги. А у них на кормах канистры. Бензин. И пехота в грузовиках. И мотоциклы. Через огонь они не пойдут. Будут стоять или обходить. Пока стоят, мы уйдём.

— А пехота? — спросил Бельский. — Внизу. В лощине.

— Пехота, — сказал Колька.

Он это знал. Он это знал, ещё когда сказал первое слово. Пал пойдёт с гребня вниз, через лощину, на запад. Через окопы. Через пехоту, которой никто не сказал, что надо уходить.

— Их надо вывести, — сказал Колька. — До того как подожжём.

— Связной не прошёл.

— Связной на коне. Конь пулемёта боится.

Колька обернулся.

Равиль стоял у своего мотоцикла, у края балки. Слышал. Всё слышал. Он стоял, держась за руль, и смотрел на Кольку.

Он уже знал.

— Равиль, — сказал Колька.

— Да.

— Туда. В лощину. К пехоте. Скажи им: отход, к нам, на гребень, бегом. Сейчас будет пал. Пусть идут на батарею и дальше, за гребень. Кто не успеет, пусть бегут через огонь. Не от огня, а через. Огонь низкий. Пять шагов, и за ним уже чёрное. Пусть прыгают.

Равиль кивнул.

— Под пулемётом, — сказал Бельский. — С того бугра.

— Под пулемётом, — сказал Колька. — Равиль, слышишь? Гони.

Равиль посмотрел на него. Долго. Секунду. Две.

— Не надо говорить, — сказал Равиль. — Я сам знаю, что гнать.

И пошёл к мотоциклу.

Он ушёл с гребня стоя.

Колька смотрел. Все смотрели. Мотоцикл перевалил гребень, нырнул в траву и пошёл вниз, к лощине, по склону, наискось, прыжками, и за ним стояла пыль, жёлтая, низкая. Пулемёт с бугра заработал сразу. Колька видел, как по траве перед мотоциклом бегут фонтанчики. Равиль ушёл от них влево, потом вправо, стоя, не сбрасывая газ, в повороте, как на стене.

Как Генка.

Колька смотрел и не дышал.

Мотоцикл влетел в лощину и пропал за бруствером.

— Ветошь, — сказал Колька. — Лукич. Всю, сколько есть. Канистры. Бензин. Шофёры, ко мне.

Лукич уже шёл. С мешком. Колька не спросил, откуда у него в мешке столько ветоши. Лукич всё всегда вёз с собой. Он вытряхнул мешок на землю, и это была не только ветошь. Это были старые портянки, обрывки брезента, промасленные тряпки из-под всех машин роты за всё лето.

— Не на учёте, — сказал Лукич. — Бери.

Колька показал рукой. Гребень шёл с севера на юг, версту. По гребню, в пятидесяти шагах друг от друга, встанут шофёры. Каждому факел: палка, на палку ветошь, ветошь в бензин. Огонь не раньше сигнала. Сигнал — ракета. Ракетница была у Гуляева.

— Если загорится раньше, — сказал Колька, — один кусок пойдёт, а остальные нет. Будет дыра. В дыру они пройдут. Надо сразу. Все. Стеной.

Шофёры кивали. Бородин. Сидоренко с ободранным лицом, которое ещё не зажило. Зубов. Кравчук. Расчёты Гуляева, кто свободен. Лукич тоже взял факел. Колька не спорил.

— А потом? — спросил Сидоренко.

— Потом бегом к машинам. Пушки на крюк. И на восток. Огонь назад не пойдёт. Против ветра он ползёт. Как черепаха. Мы уйдём.

— А если ветер повернёт?

Колька посмотрел на небо. Белое, выцветшее. Ни облака.

— Не повернёт, — сказал он.

Он не знал. Это он не знал. Это он просто сказал.

Гуляев отдал ракетницу Кольке. Без слов. Протянул и отошёл к пушкам.

Пушки били последние снаряды. Танки шли. Четыре версты. Три с половиной. Ближние уже было видно без бинокля, угловатые, серые, с крестами на бортах. Они шли медленно, осторожно, обтекая лощину с обеих сторон. Пехоту в лощине они видели. Пехоту они хотели обойти.

Колька стоял на гребне, посередине цепи, с ракетницей в руке. Справа и слева, по гребню, через каждые пятьдесят шагов, стояли люди с палками. Ветер трепал ветошь на палках. Пахло бензином.

В лощине было тихо.

— Время, Бирюков, — сказал Бельский рядом.

— Ещё.

— Три версты.

— Ещё, — сказал Колька.

Из лощины показались люди.

Сначала один. Потом пятеро. Потом сразу много. Они вылезали из окопов и бежали вверх по склону, к гребню, к батарее. Бежали тяжело, с винтовками, в касках, кто-то волок пулемёт, кто-то другого человека. Бежали не кучей, а цепью, редко, как учили.

Пулемёт с бугра бил по ним. Кто-то падал. Кто-то вставал.

Мотоцикла не было.

— Равиль, — сказал Лукич. — Где Равиль?

Пехота добежала до гребня. Валилась за бруствер, в ровики, в щели, хрипела, кашляла. Пожилой капитан с перебинтованной рукой, без каски, сел на землю рядом с Колькой и смотрел на него безумными глазами.

— Что? — спросил он. — Что тут у вас?

— Пал, — сказал Колька. — Сейчас.

— Что?

— Степь поджигаем.

Капитан посмотрел на людей с факелами. Понял.

— У меня там ещё, — сказал он. — Внизу. Трое на левом фланге. Кузин с пулемётом. Маслов. И новенький. Прикрывали. Я сказал отходить, они…

— Две с половиной версты, — сказал Бельский. — Бирюков.

Колька смотрел на лощину.

Мотоцикл вылетел из неё слева. С левого фланга. Стоя. На полном газу. В коляске кто-то сидел, а сзади, на седле, за Равилем, держась за него, ещё один. Мотоцикл шёл вверх по склону, наискось, прыгал на кочках. Пулемёт с бугра бил ему вслед.

— Не те, — сказал капитан. — Это не те. Кузин…

Колька поднял ракетницу.

— Батя, — сказал Бельский тихо. Бельский никогда не называл его Батей.

— Знаю, — сказал Колька.

Мотоцикл влетел на гребень, проскочил между Бородиным и Зубовым, в дыру в цепи, и упал набок за бруствером. Из коляски вывалился раненый. С седла скатился второй. Равиль поднялся на колени.