Колька нажал на спуск.

Ракета ушла вверх, красная, шипя, и повисла над гребнем.

Степь загорелась сразу. Вся. Стеной.

Колька опустил факел в траву у себя под ногами, и трава взялась, как бумага. Справа взялось. Слева взялось. По всему гребню, через каждые пятьдесят шагов, вспыхнуло, и через три удара сердца между вспышками уже не было промежутков. Только огонь. Сплошной. Низкий, по колено, оранжевый, ревущий.

Ветер ударил в спину. Огонь лёг вперёд. И пошёл.

Он пошёл вниз по склону так, что Колька отступил на шаг. Не от жара. От скорости. Огонь не шёл, он бежал. Он прыгал с пучка на пучок, перебрасывал искры на сажень вперёд, и там занималось раньше, чем дошла кайма. Над огнём вставал дым. Белый, потом жёлтый, потом бурый. Ветер клал его вперёд. На лощину. На степь за лощиной. На танки.

Через минуту танков не было видно.

Была стена дыма от земли до неба. Через весь запад. Через полгоризонта. Огонь ушёл под неё, и там, внизу, в дыму, шумело, трещало и выло.

— Батюшки, — сказал Лукич. Он стоял рядом с Колькой с погасшим факелом в руке. — Батюшки святы.

Колька обернулся. За гребнем, там, где они стояли, было чёрное. Ровное, дымящееся, гладкое. Огонь съел траву до земли за полминуты. На чёрном тлели кочки. Кое-где, на краях, против ветра, огонь полз назад, к ним, медленно, по вершку. Как и говорил Геннадьич. Против ветра ползёт.

— По машинам, — сказал Бельский.

И тут из дыма выбежали люди.

Колька увидел их первым. Трое. Они вылетели из-под стены дыма внизу, в лощине, и бежали вверх по склону. Не к огню. От огня. Огонь шёл на них. Огонь был между ними и гребнем.

— Кузин, — сказал капитан. — Это Кузин. И Маслов. И…

Огонь шёл им навстречу. Они бежали прямо в него.

— Прыгайте! — заорал Колька. Он не знал, слышат они или нет. Он орал так, как не орал никогда. — Прыгайте! Через! Через, говорю, через!

Они, видно, не слышали. Но, видно, поняли. Или Равиль им сказал раньше. Передний, длинный, с пулемётом на плече, бросил пулемёт и прыгнул. Прямо в огонь. Пропал в нём. Вылетел с другой стороны, на чёрное, катился по чёрному, бил себя руками по гимнастёрке. Второй прыгнул за ним. Вылетел. Упал. Встал.

Третий остановился.

Он остановился перед огнём, в шаге, и стоял. Как будто думал. Секунду. Две. Огонь подошёл к нему. Он попятился. Повернулся. Побежал назад. От огня. На запад. В дым.

Дым его закрыл.

Больше его никто не видел.

Двое лежали на чёрном склоне, дымились. Бородин и Зубов уже бежали к ним вниз, по горячей золе, кашляя, закрывая лица рукавами. Подхватили. Поволокли наверх.

Колька стоял на гребне.

Капитан стоял рядом. Смотрел вниз, на дым.

— Как звать? — спросил Колька.

— Третьего? — Капитан помолчал. — Не знаю. Новенький. Позавчера пришёл.

— Бирюков, — сказал Бельский сзади. — По машинам. Это приказ.

Пушки цепляли на крюки под гул из дыма.

В дыму стреляли. Танки били наугад, на звук, на память. Снаряды рвались на гребне, на склоне, на чёрном. Один упал у ровика, засыпал щель землёй. Колька подогнал Захара, развернул, Гуляев с расчётом накинул станины первой пушки на крюк ЗИСа Бородина. Вторая к Сидоренко. Третья к третьему ЗИСу.

Четвёртая стояла на краю гребня, ещё в капонире. Расчёт бил из неё последними снарядами в дым, туда, где выло.

И тут с юга, из-за края пала, вылетели мотоциклисты.

Пал был длинный, но не бесконечный. Он кончался на юге, у балки, где трава была реже. Немцы нашли этот край. Три мотоцикла с колясками, за ними бронетранспортёр, угловатый, на полугусеницах. Они обошли огонь по краю и пошли на гребень, на батарею, с фланга.

— Батя! — заорал кто-то.

Колька был у Захара. Он полез на брус. Кравчук прыгнул за руль, без команды. Лукич в кузов, на колени, к вещмешку.

ДП стоял на сошках. Колька лёг на него. Справа, с фланга, шли мотоциклы, в трёхстах шагах, и в колясках стучали пулемёты. Пули шли по гребню, по пушкам, по людям.

Лёг на цель. Раз. Два.

Колька бил короткими. Первый мотоцикл перевернулся. Второй ушёл вбок, в чёрное, задымил. Лукич подал диск. Колька поставил. Третий мотоцикл развернулся и ушёл за край пала. Бронетранспортёр шёл. Пули Колькины щёлкали по нему, как горох по железу.

Четвёртая пушка развернулась.

Колька не видел, как. Он услышал. Сухой, хлёсткий удар, совсем рядом, слева. Бронетранспортёр подпрыгнул и встал. Задымил. Из него полезли люди. Справа, из-за кочек, ударил пулемёт с коляски. Мотоцикл Равиля. Равиль бил с колена, из коляски, по тем, кто лез.

Наводчик с усами поднялся из-за щита четвёртой пушки. Махнул рукой Гуляеву. Гуляев махнул в ответ. Шёпотом крикнул что-то, чего никто не услышал.

ЗИС Сидоренко подбили, когда уже трогались.

Снаряд пришёл из дыма, на звук, наугад. Он ударил в капот, в мотор. ЗИС подпрыгнул и встал, с пушкой на крюке. Из-под капота полыхнуло. Сидоренко вывалился из кабины на чёрную землю. Сел. Посмотрел на ЗИС. Встал. Побежал к пушке.

— Отцепляй! — кричал он расчёту. — Отцепляй, хлопцы, сейчас бак!

Колька развернул Захара.

Он не думал. Руки сами. Захар пошёл по чёрному к горящему ЗИСу, тяжело, как бык, переваливаясь. Колька остановил его в десяти шагах, задом. Выскочил. Расчёт уже откатил пушку от горящего ЗИСа. Сидоренко с ними. Втроём, вчетвером, они подняли станины, бегом поднесли к крюку Захара, накинули.

— Есть!

Колька прыгнул в кабину. Кравчук уже сидел справа, бледный, с вытаращенными глазами.

— Батя, — сказал он. — Батя, у тебя ж пулемёт. А кто стрелять?

— Никто, — сказал Колька. — Держись.

Он тронул. Заранее, без рывка, на первой. Пушка дёрнула сзади, Захар присел. Колька перегазовал. С паузой. Как Захар любит. Захар пошёл.

Сзади ЗИС Сидоренко взорвался. Бак. Колька видел в зеркале, как его подняло и бросило на бок. Сидоренко сидел в кузове Бородина, на ящиках, без пилотки, и смотрел назад. Лицо у него было ободрано с одной стороны, а теперь закопчено с другой.

Они шли на восток по чёрному.

Пал прошёл здесь первым, ещё у гребня, и за ним осталась голая земля, гладкая, тёплая, с белой золой. Пыли не было. Совсем. Земля была чёрная, и машины на ней были чёрные от копоти, и ничего не поднималось за колёсами. Только дым позади, на западе, стена до неба.

Пять машин. Три пушки, четвёртая за Захаром. Полуторка Зубова с ящиками и ранеными. Мотоциклы.

Колька смотрел в зеркало. Дым стоял. Танков не было. Из дыма не выходил никто.

А потом он увидел огонь впереди.

Справа. Вёрстах в двух. В стороне от их пути, на востоке, там, где пала не было и не могло быть. Там, где трава стояла нетронутая.

Там горело.

Колька понял не сразу. Потом понял. Ветер. Ветер нёс с пала головешки, клочья горящей травы, перекати-поле, горящие, как факелы. Нёс назад. Против себя. Вихрями. Колька видел такой вихрь утром, пыльный, столбом, и сейчас такой же, только огненный, крутился над палом и выбрасывал искры назад, на восток.

Одна долетела.

Огонь справа был маленький. Пока. Но ветер дул от него на запад, на них. Он шёл к ним. Он шёл к ним по ветру, по живой траве, и это был уже не их огонь, а чужой.

— Правее не бери! — заорал Колька в окно, назад, не зная, слышат ли. — Левее! По чёрному!

Он повёл Захара левее, по чёрному. За ним Бородин. За ним третий ЗИС. За ним полуторка Зубова.

Полуторка встала.

Это было видно в зеркале. Встала посреди степи, на краю чёрного, правыми колёсами в живой траве. Из-под капота пар. Закипела. Зубов вылез, открыл капот. Стоял над ним.

Огонь шёл к ней. Справа. По живой траве. Низкой оранжевой каймой.

Колька остановил Захара. Бородин встал за ним.

— Зубов! — заорал Колька. — Бросай! Бросай её!

Зубов стоял у полуторки. Потом полез в кабину. Колька видел, как он жмёт стартёр. Как полуторка чихает и не заводится. Горячая. Захлебнулась.

Кайма подошла.

Раненых из кузова полуторки уже стаскивали. Равиль подлетел на мотоцикле. Расчёт Гуляева. Лукич бежал от Захара, с вещмешком, загребая правой. Раненых тащили на чёрное. Зубов выскочил из кабины в последний момент, когда огонь уже лизал правое колесо.