Колька смотрел, как они уходят. Сотни. В бараньих шапках. По степи. На север. В плен. Сами.

В сорок первом он видел, как наши шли так. Без оружия. Без строя. Вдоль дороги. Под Вязьмой. В другую сторону.

Он смотрел им вслед.

— Батя, — сказал Стёпка. — Они ж к нам в плен идут. Сами.

— Сами.

— А почему они не воюют?

Колька подумал.

— Устали, — сказал он. — И замёрзли. И поняли.

— Чего поняли?

— Что всё, — сказал Колька.

Танки нашли на второй день.

Равиль нашёл. Он ушёл вперёд с утра, с Петькой, на мотоциклах, по снегу, и вернулся к полудню. Мотоцикл у него был весь в снегу, по самый руль. Равиль был весь в снегу. Улыбался.

— Стоят, — сказал он. — Двенадцать штук. В балке. Пустые. Бензин кончился ночью. Ждут. Злые. Командир, лейтенант, молодой, в меня чуть не выстрелил. Я ему по-русски, он не верит. Говорит: ты татарин, морда немецкая. Я говорю: я из Казани. Он говорит: а мотоцикл немецкий. Я говорю: трофейный. Он говорит: докажи. Я ему говорю: бензин привезу. Тогда докажу.

— Сколько до них?

— Двадцать вёрст. По прямой. По балкам — двадцать пять.

Колька повёл.

Захар с бочками. Три бочки в кузове, по двести литров. Хата с бочками. Петькин Фриц с ящиками снарядов. Ещё два ЗИСа. Через степь. Без дороги. По снегу.

Снег был неглубокий. По щиколотку. Под снегом мёрзлая земля. Твёрдая. Захар шёл по ней, как по асфальту. Пыли не было. Совсем. Только снежная пыль из-под колёс, белая, лёгкая, и она оседала сразу.

Колька ехал и думал, что первый раз за весь год едет вперёд.

С июля сорок первого. Колонна Жгутова, Ельня на неделю, потом снова назад. Зимой Можайск, Дятлово. Потом Гжатск, лежнёвка, и опять назад. Оскол, Дон, назад. Волга. Всё назад. Всё на восток. Крюком. Пятнадцать месяцев. С короткими перерывами.

А сейчас вперёд.

Он не думал, что это будет так. Не чувствовал ничего особенного. Ехал, как всегда. Смотрел на степь. Искал балки. Тормозил заранее. Только Захар шёл как-то легче. Или ему казалось. Шесть цилиндров пели ровно, и снег летел из-под колёс, и в зеркале шла рота, четыре машины, и над ними не было пыли.

— Батя, — сказал Кравчук. — А мы быстро едем.

— Быстро.

— Мы так быстро никогда не ездили. Когда отступали, медленно ехали. А сейчас быстро.

— Когда отступали, пробки были.

Кравчук подумал.

— Ни, — сказал он. — Не пробки. Мы когда отступали, не хотели ехать. А сейчас хотим.

Танки стояли в балке.

Двенадцать. Тридцатьчетвёрки. Белые, выкрашенные известью, полосами, наспех. Стояли кругом, стволами наружу. Как обоз в кругу, как в старину от кочевников. Возле танков танкисты. Чёрные. Злые.

Колька выкатил Захара на край балки, и у ближнего танка сразу повернулась башня.

Колька видел, как она поворачивается. Медленно. Ствол шёл к нему. К Захару. К серой краске, к пятнам, к кресту, который проступал сквозь зелень.

Колька не стал ждать.

Он открыл дверцу. Вылез на подножку. Снял ушанку. Поднял руку с ушанкой высоко. И заорал так, как орал на гребне у хутора Сухого:

— Бензин! Свои! Бензин привезли!

Башня остановилась.

Из люка высунулся танкист. Молодой. Лейтенант. В шлеме, сдвинутом на затылок. Чёрный от копоти. Смотрел на Кольку. На Захара. Потом увидел за Захаром Хату. Деревянную кабину. Плоские крылья. Одну фару.

Засмеялся.

— Ну, ты даёшь, — сказал лейтенант. — Немецкий грузовик, а за ним наш гроб на колёсах. Я уж думал, фрицы с бензином заблудились. Спасибо, думаю, фриц, удружил.

— Не фриц, — сказал Колька. — Захар.

— Какой Захар?

— Машина. Его так зовут.

Лейтенант посмотрел на дверцу. На серую чистую дверцу. Ничего не написано.

— Не написано, — сказал он.

— Смыло.

Лейтенант вылез из танка. Подошёл. Постучал кулаком по Захарову крылу.

— Захар, — сказал он. — Ну, Захар. Наливай.

Бензин переливали вёдрами.

Вёдрами из бочек, через воронку, в танковые баки. Шлангов не было. Насоса не было. Танкисты стояли цепочкой от Захара к танкам и передавали вёдра из рук в руки. Как воду на пожаре. Как кирпичи на стройке. Колька стоял в кузове у бочки и черпал.

Шестьсот литров. Двенадцать танков. Мало. Каждому по полсотни литров. Вёрст на тридцать.

— Хватит, — сказал лейтенант. — До следующих хватит. Следующих ты нам тоже привезёшь?

— Привезу.

— Ты где служишь, Захар?

— В автороте. При корпусе.

— При нашем?

— При вашем.

Лейтенант посмотрел на Кольку. На треугольники в петлицах. На медаль.

— Слушай, младший сержант, — сказал он. — Ты нам, значит, бензин будешь возить. А мы, значит, вперёд. И ты за нами. Так?

— Так.

— Это ж правильно, — сказал лейтенант. Он вдруг улыбнулся, по-мальчишески, во весь чёрный рот. — Это ж наконец-то правильно. Мы вперёд, а вы за нами. А не наоборот.

— Не наоборот, — сказал Колька.

Танки уходили по одному. Заводились. Рычали. Выползали из балки, белые, полосатые. Уходили на юго-восток. Туда, где Дон. Туда, где Калач.

Лейтенант стоял в люке последнего. Обернулся.

— Захар! — крикнул он. — Спасибо, Захар!

И ушёл.

Колька стоял в кузове над пустыми бочками.

Стёпка сидел в кабине. Высунулся.

— Батя. Они куда?

— На Калач.

— Это где Валя была?

Колька посмотрел на Стёпку. Стёпка не знал про Калач ничего, кроме того, что слышал у костров. От Лукича, от Равиля. Стёпка слушал всё.

— Где Валя была, — сказал Колька.

Степь была в брошенном.

Колька видел такое. В октябре сорок первого. Под Вязьмой. Только наше. Брошенные машины, брошенные пушки, брошенные повозки. Он помнил, как Лукич ходил вдоль той дороги и снимал всё, что можно снять.

Теперь было не наше.

Румынские повозки. Сотни. Высокие, с колёсами на железных шинах, с брезентовыми верхами, как у переселенцев в американском кино. Лошади, мёртвые и живые. Живые бродили по степи, без хозяев, в упряжи, и рвали из-под снега траву. Пушки. Ящики. Грузовики.

Бельский остановился у грузовика.

Колька видел, как он остановился. Шёл мимо, к Захару, и вдруг встал. Как вкопанный. Перед грузовиком. Небольшим, тупорылым, с округлыми крыльями. Тёмно-зелёным. Румынским, с номером на борту, с какими-то буквами.

Бельский смотрел на него. Потом подошёл. Открыл капот. Колька подошёл тоже.

— Форд, — сказал Бельский. Тихо. Как будто здороваясь. — Восьмицилиндровый. V-образный. Американский. — Он потрогал рукой головку блока. — Вот и встретились.

— Вы его знаете?

— Знаю, — сказал Бельский. — Я его в тридцать четвёртом видел. В Детройте. На заводе. Нас возили. Делегацией. Смотреть, как делают. — Он помолчал. — Мы тогда ГАЗ с ними делали. С фордовскими. Полуторку. Твою Дуську, Бирюков, если по-честному, придумали в Детройте. А потом мы её переделали. Под нашу дорогу.

Колька смотрел на Бельского. Бельский смотрел на мотор.

— Как он у румын оказался? — спросил Колька.

— Купили, — сказал Бельский. — До войны. Румыны всё покупали. Ничего не делали. — Он закрыл капот. Аккуратно. — А мы делали. Плохо, дорого, медленно. Но сами.

Он постоял ещё. Потом похлопал «Форд» по крылу. Как Митяй хлопал Фрица.

— Ну, — сказал Бельский. — Бывай.

И пошёл к Захару.

Лукич стоял в двадцати шагах и снимал с румынской повозки брезент.

— Не на учёте, — сказал он, когда Колька подошёл. — Брезент хороший. Двойной. А у Хаты Кравчук на вьюки весь извёл.

Колька не спорил.

Учёт пришёл ночью.

Рота стояла в хуторе, в разбитом, румынском, на ночёвку. Кухня отстала ещё днём, на переправе через Дон, в пробке. Лукич ходил по хутору и страдал. Без кухни. Без Учёта.

— Отстанет, — говорил он. — Потеряется. Его румыны съедят. Они, говорят, голодные.

— Не съедят, — сказал Стёпка. — Он плюётся.

В полночь в хутор въехала кухня. Пожилой повар-ефрейтор на облучке, в тулупе. Две лошади, румынские, которых повар где-то поймал и запряг. И за кухней, на верёвке, Учёт.