— Шпалы, — сказал Колька. — Клеткой. Под торец платформы. Потом два бруса, под колёса. Пологий спуск.

— Успеем за час?

— Если все.

Таскали все. Шофёры, мотоциклисты, Лукич, Бельский. Бельский таскал шпалы, как грузчик, в очках, в шинели, молча, и выкладывал их клеткой, ровно, по уровню, прищуриваясь, как будто собирал узел на конвейере на своём ЗИСе. Он и собирал. Колька только показывал, где.

Через сорок минут у торца головной платформы стояла клетка из шпал, высотой в полплатформы. От неё к земле шли два бруса, по колее Захара.

Захар съехал первым. Колька вёл его на первой, без газа, на тормозе, и брусья под ним гнулись и потрескивали. Захар спустился. Встал в степь всеми колёсами. Колька вылез, обернулся.

— Следующий!

Платформы отцепляли и протаскивали по одной к торцу. Паровоз дёргал, рота упиралась. Фриц за Фрицем. ЗИС за ЗИСом. Петька Сазонов спустился плавно, ровно, затормозил заранее. Колька видел, как он заранее затормозил. Петька вылез из кабины и посмотрел на Кольку. Колька кивнул. Петька покраснел до ушей.

Мотоциклы Равиль спустил на руках. Все шесть. Седьмой, разобранный, в колясках.

Последней спускали полевую кухню. Повар-ефрейтор шёл рядом с ней по брусу и придерживал котёл, как ребёнка.

Начальник эшелона посмотрел на часы.

— Пятьдесят две минуты, — сказал он. — Ну вы даёте.

Паровоз дал гудок и потащил пустые платформы назад, на восток. Рота стояла в степи, у разъезда, с машинами, с мотоциклами, с кухней.

И только тогда Колька поднял голову и огляделся.

Степь была красная.

Тюльпаны. Колька никогда не видел столько. Они стояли везде, сколько хватало глаз, красные, жёлтые, иногда белые, на тонких ножках, среди молодой седой полыни. Ветер шёл по ним волной, и волна бежала до горизонта и дальше. Небо было огромное. Такого неба Колька не видел даже на ралли в Монголии, на тамошних равнинах, где тоже горизонт со всех сторон. Там были горы где-то на краю. Здесь не было ничего. Только небо и степь. И между ними тонкая линия. И над всем этим жаворонки, десятки, невидимые, звенящие.

Пахло полынью. Горько, сухо, остро.

— Красота, — сказал Равиль. Он стоял рядом и смотрел. — Батя. Красота какая. У нас под Казанью тоже степь есть, но не такая. Тут прямо как ковёр.

— Красота, — сказал Колька.

А внутри у него сидело другое. Старое, оттуда, из другой войны, из других гор. Голое место. Ни леса. Ни деревни, кроме той, белой, в пяти вёрстах, у речки. Ни оврага, кроме тех, что не видно. Человека тут видно за версту. Машину за пять. Колонну, со всей её пылью, за двадцать.

Тут не спрячешься. Тут спрятаться можно только в одном месте: в земле.

Колька стоял, смотрел на тюльпаны и считал балки. Он видел их по тому, как трава меняла цвет. Где темнее, там ниже. Где ниже, там вода весной стекала. Где стекала вода, там балка. Одна слева, вёрстах в двух. Одна за разъездом. Длинная, к речке. Он их запомнил. Как запоминал всё.

— Батя, ты чего? — спросил Равиль. — Ты как будто не на цветы смотришь.

— На цветы.

— Нет, — сказал Равиль. — Ты смотришь, как Бельский на мотор. Будто ищешь, где стучит.

Колька не ответил.

Роту поставили в слободе, у речки.

Слобода была белая. Мазанки, низкие, под соломой, выбеленные известью до сияния. Палисадники. Колодцы с журавлями. Говорили здесь не по-русски и не по-украински, а как-то посередине, певуче, мягко, и Лукич в первый же день, торгуясь с хозяйкой за молоко, полчаса не мог понять, что она хочет за кринку. Потом понял. Она хотела мыла. Мыла у Лукича больше не было: ушло на мочёные яблоки в Мичуринске. Лукич расстроился так, как Колька его ещё не видел. Дал ей пачку соли. Хозяйка взяла соль и налила две кринки.

Жили неделю спокойно.

Возили снаряды от станции к пехоте, по степным дорогам. Дороги были пыльные, мягкие, накатанные, ровные, как стол. Захар по ним шёл, как по асфальту, и только пыль за ним вставала столбом. Колька смотрел на свою пыль в зеркало и мрачнел. Пыль висела в воздухе по полчаса. По ней можно было прочитать, куда прошла колонна, сколько машин, когда.

— Бельский, — сказал он однажды. — Днём бы не ездить.

— Почему?

— Пыль. Видно.

Бельский посмотрел назад, на тучу над дорогой.

— Да, — сказал он. — Видно.

И с того дня стал отправлять колонны в сумерках. Не спросил почему.

А в конце мая с запада пошли раненые.

Не много. Сначала одна машина. Потом три. Потом колонна. Полуторки, набитые бинтами, шли по степи на восток, в пыли, и не останавливались. Одна остановилась у колодца в слободе. Шофёр вылез набрать воды в радиатор. Пожилой, с серым лицом. Колька подошёл помочь с ведром.

— Откуда? — спросил он.

— Оттуда. — Шофёр мотнул головой на запад. — Из-под Харькова.

— Как там?

Шофёр залил воду. Закрыл пробку. Вытер руки о галифе.

— Беда там, — сказал он. — Пошли вперёд, обрадовались, а он с боков. Захлопнул. Много наших там. Очень много. Кто вышел, тот вышел. А кто нет… — Он посмотрел на Кольку. — Ты, браток, тут недавно?

— Неделю.

— Ну, — сказал шофёр. — Скоро и тут будет весело.

Он сел в кабину и уехал. Пыль поднялась и долго висела над дорогой.

Колька стоял у колодца с пустым ведром.

Харьков. Он знал это слово. Город, большой, на Украине. Был там однажды, проездом, на ралли, ночевали в гостинице у вокзала. Больше ничего. Ни про май сорок второго, ни про то, что «захлопнул», ни про «много наших». Ничего. В голове, там, где должно было быть знание, была пустота. Ровная, как эта степь.

Он знал, чем всё кончится. Знал про Волгу. Знал про май сорок пятого. Это знал любой. А что будет завтра, через месяц, здесь, в этой белой слободе, у этой речки, он не знал. Совсем.

В сорок первом он тоже не знал. Но в сорок первом и знать было нечего: отступали, и всё. А сейчас он стоял у колодца и чувствовал впервые с июля, что под ногами нет дна. Как на броде, когда шагнул и не достал.

Вечером Лукич нашёл его у Захара.

Колька сидел на подножке. Не курил. Просто сидел. Степь за слободой темнела, солнце ушло, небо было зелёное, потом синее. Тюльпаны в сумерках стали чёрными. Лягушки на речке начинали.

Лукич сел рядом. Подножка прогнулась.

— Чего не спишь?

— Рано.

— Рано, — согласился Лукич. — А чего сидишь?

Колька помолчал.

— Не знаю я тут ничего, Лукич, — сказал он.

Лукич повернулся к нему.

— Это как?

— Так. Там знал. Под Можайском. Под Ельней. Ну, не всё. Немного. А тут не знаю. Ни дорог. Ни людей. Ни что будет. Шофёр сегодня говорил, под Харьковом беда. А я и не знал, что там что-то было.

Лукич подумал.

— А я, думаешь, знаю? — сказал он. — Я, Батя, вообще ничего не знаю. Сроду. Я знаю, сколько в роте портянок. И где лишние скаты лежат. Всё. А куда едем, зачем, что будет, мне не говорят. Мне никогда не говорят. — Он помолчал. — И ничего. Живу.

— Ты старшина.

— Вот именно. Старшине и не надо знать. Старшине надо, чтоб было. — Лукич поднял палец. — А ты, Батя, ты всё хочешь наперёд. Как дорогу читаешь. А тут, может, не надо читать. Тут, может, надо просто ехать. И смотреть. Как я.

Колька посмотрел на него.

— Как ты?

— Как я, — сказал Лукич. — Поживём, узнаем. А не узнаем, значит, не надо было.

Он встал. Отряхнул галифе.

— Спать иди. Завтра в рейс.

И пошёл к мазанке, где ночевал, своей быстрой походкой, загребая правой ногой. У самой двери обернулся.

— И мел найди, — сказал он. — Совсем у тебя стёрлось. Смотреть стыдно. Машина как без фамилии.

Колька посмотрел на дверцу. В темноте буквы было едва видно. Пыль степная легла на них, ветер стёр, дождь в Мичуринске смыл. От ЗАХАРА осталось ЗА. И больше ничего.

— Найду, — сказал он.

Он ещё посидел. Потом встал, обошёл Захара, проверил растяжки брезента, колодки, бочку с водой в кузове. Потом полез под машину. Подложил чурбаки. Берёзовые, Равилевы, с белой корой. Кора уже начала облезать.