Он затянулся.

— Ральф рассказал про Джованни. Ты закрыл вопрос без шума. Как?

Марко помолчал секунду.

— Он трус. Я дал ему причину бояться ещё сильнее. Он заплатил.

Дон смотрел внимательно.

— Что именно ты сказал?

— Что рядом с ним видели человека, который может быть копом. И что Ральф думает, будто его уже списали. Поэтому Джованни перестал платить.

Ральф слегка кашлянул, но промолчал.

Дон кивнул медленно.

— Ты солгал.

— Да.

— И он поверил.

— Поверил.

— Почему?

Марко пожал плечами совсем чуть-чуть.

— Потому что я говорил спокойно. И не требовал у него денег. Только предупредил.

Дон потушил сигарету.

— Ты понимаешь, где находишься?

— Понимаю.

— Ты не из семьи. И не станешь её членом. Мы не берём чужих вот так просто. Особенно северян.

— Я не прошу.

Дон слегка приподнял бровь.

— Тогда чего ты хочешь?

Марко посмотрел прямо.

— Работать. Делать то, что нужно, и получать за это неплохие деньги. Не больше.

Тишина повисла на несколько секунд. Дон смотрел на него, потом перевёл взгляд на Ральфа.

— Он молчит, когда надо. Говорит, когда спрашивают. Не лезет.

Ральф кивнул.

— Так и есть.

Дон снова посмотрел на Марко.

— Расскажи. Что ты видишь вокруг себя?

Марко ответил без паузы:

— Люди платят, пока боятся. Когда перестают бояться — начинают считать, сколько бы денег скрыть. Джованни считал. Другие тоже считают. Если давление слабое — они экономят и не платят нам всю долю. Если чересчур сильное — они ищут защиту на стороне. Нужно держать баланс.

Дон кивнул едва заметно.

— А Тони?

— Хороший парень. Делает, что говорят. Не думает лишнего.

— А ты думаешь?

— Иногда.

Дон почти улыбнулся — уголок рта слегка дрогнул.

— Ральф, — сказал он, не отрывая глаз от Марко. — Пусть пока остаётся при тебе. Иногда буду давать отдельные поручения. Посмотрим на него.

Ральф кивнул.

— Хорошо, Дон Сальваторе.

Дон встал. Разговор был окончен. Марко и Ральф тоже встали. Дон протянул руку — было короткое, сухое рукопожатие. Потом кивнул в сторону двери.

Они вышли. В коридоре снова стояли те же двое. На лестнице — тишина. Внизу хозяин ресторана проводил их взглядом. На улице уже стемнело.

Ральф сел за руль. Машина тронулась.

— Ты держался хорошо, — сказал он через несколько кварталов.

Марко кивнул.

— Спасибо.

Больше они не разговаривали. Доехали до склада. Ральф вышел, кивнул на прощание и скрылся внутри. Марко остался на улице. Он собирался пойти поймать такси, когда из-за угла вышел Тони.

— Слышал, — сказал он, подходя ближе. — Ральф водил тебя к Дону.

Марко кивнул.

— Пришлось идти.

Тони хмыкнул, достал сигарету.

— И как?

— Нормально. Задал пару вопросов. Сказал, чтобы я пока оставался с Ральфом.

Тони затянулся.

— Ну… это уже что-то. Не каждый день Дон зовёт людей вроде нас.

Марко пожал плечами.

— Работа есть работа.

Тони хлопнул его по плечу.

— Ладно. Завтра, как обычно?

— Как обычно.

Они разошлись. Тони пошёл к своей машине. Марко решил поехать на метро.

В вагоне метро было душно. Марко сидел у окна, глядя на тёмные туннели. Первый шаг сделан. Дон Сальваторе Россо теперь знал его имя. А Марко наконец-то оказался рядом с целью.

Дома он снял костюм, повесил аккуратно, умылся. Лёг на кровать. За окном район жил своей ночной жизнью. Где-то поблизости смеялись люди.

Он закрыл глаза. Генерал ждал результата, и наконец появилось хоть что-то. Марко уже знал, что будет делать дальше.

Август 1939 года. Нью-Йорк. Через два дня после встречи с Доном Сальваторе.

Марко вместе с Тони с утра справились с лёгким делом, которое им поручил Ральф. После обеда он направился в небольшую забегаловку на углу Восемнадцатой авеню и Восемьдесят третьей улицы в Бенсонхёрсте. Место называлось «У Джо». Там всегда пахло свежим хлебом и крепким кофе. Марко заходил сюда нечасто — раз в две-три недели, когда выдавалась свободная минута. Хозяин, старый сицилиец по имени Винченцо, и его работники знали Марко в лицо и всегда выражали заботу о нём, как о любом клиенте своего заведения. Марко здесь нравилось.

В этот день забегаловка была полупустой. За стойкой стоял не Винченцо, а его давний работник — пожилой мужчина по имени Николо. У него были седые усы, сутулые плечи, а руки — в мелких шрамах от ножей и горячих противней. Он увидел Марко, вытер ладони о фартук и сразу вышел из-за стойки.

— Энрико! — громко сказал он, улыбаясь так, что морщины собрались у глаз. — Я всё тебя никак не могу поймать. Уже думал, ты вовсе уехал из района.

Марко кивнул и сел на привычный стул у окна.

— Работа, Николо. Много езжу. Днём почти не бываю здесь.

— Понимаю, понимаю… — Николо махнул рукой. — У всех сейчас работа. Но слушай. Сегодня вечером у моей племянницы свадьба. Приглашено уже больше двухсот человек. Я давно хотел тебя позвать, да никак не мог застать. Приходи. Будет еда, вино, музыка. Семья будет рада.

Марко помедлил всего секунду. В районе нужно было быть своим. Нельзя было всё время держаться в стороне. А свободный вечер выдался как раз сегодня — Тони сказал, что поручений не будет до завтрашнего утра.

— Хорошо, — ответил он спокойно. — Приду. Спасибо.

Николо хлопнул его по плечу.

— Вот и правильно. Приходи к семи. Зал «Сан-Марко» на Восемьдесят шестой, между Семнадцатой и Восемнадцатой. Не перепутаешь — там уже фонарики повесят.

Марко выпил кофе, кивнул на прощание и вышел.

Дома он долго стоял перед шкафом. Август в Нью-Йорке был тёплым, почти душным. Для свадьбы мужчины из приличных семей надевали тёмные костюмы из лёгкой шерсти или тонкого сукна, белые рубашки с накрахмаленными воротничками, галстуки спокойных оттенков — бордовые, тёмно-синие, иногда с едва заметным узором. Обувь — чёрные оксфорды, начищенные до блеска.

Марко выбрал тёмно-синий костюм, который носил редко. Белую рубашку. Бордовый галстук. Завязал его аккуратно, проверил в зеркале. Волосы пригладил. В кармане пиджака теперь был чистый носовой платок. Вид был элегантный. То, что надо.

Он вышел из дома в половине седьмого. До зала «Сан-Марко» было минут пятнадцать пешком.

Зал располагался на первом этаже большого кирпичного здания. Когда-то здесь была мебельная фабрика, потом его переделали под банкеты. В Бенсонхёрсте большинство итальянских свадеб проходило именно в таких местах — не в роскошных отелях Манхэттена, а в местных залах, где хозяева знали людей из района, где кухня была настоящей, своей, а не «для американцев». Семья племянницы Николо была довольно зажиточной: отец владел небольшой строительной конторой, мать держала продуктовый магазин. Не миллионеры, но и не бедняки. Двести гостей — это уже серьёзно. Значит, пригласили почти всех родственников из Бруклина, часть из Квинса и даже нескольких из Нью-Джерси.

У входа уже стояли длинные столы с гостевой книгой и букетами белых роз. Над дверью висела гирлянда из зелени и бумажных цветов.

Внутри зал был огромный. Высокие потолки, стены обтянуты кремовым шёлком, вдоль стен стояли длинные банкетные столы, накрытые белыми скатертями. В центре — танцпол. На небольшом возвышении у дальней стены уже сидели музыканты: аккордеон, скрипка, кларнет, контрабас и ударные. Они тихо настраивали инструменты.

Гостей было действительно много, как и говорил Николо. Почти все — итальянцы. Старики сидели ближе к стенам: мужчины в тёмных костюмах, с седыми усами, некоторые с тростями. Женщины — в чёрных или тёмно-синих платьях, с кружевными воротничками, волосы туго собраны в пучки, на шее — тонкие золотые цепочки с медальонами святых. Дети бегали между столами — мальчики в коротких штанишках и белых рубашках, девочки в пышных платьицах с бантами. Молодые мужчины стояли группами, курили, разговаривали громко, жестикулируя. Женщины помоложе были в ярких летних платьях: голубых, розовых, жёлтых, с короткими рукавами, иногда с маленькими шляпками или цветами в волосах. Многие уже были замужем, но те, кто ещё нет, держались скромнее — глаза опущены, улыбки сдержанные.