— Антон Викторович, — сказала Нина, обращаясь к нему, — это Иннокентий Сергеевич Серов. Новый корреспондент. Переход из внешнего сектора.

— Вижу, — не поднимая глаз, ответил он.

— Извне, — уточнил я.

Он всё-таки поднял глаза. Зрачки сузились.

— Это невозможно.

— А вот и нет, — сказал я, — возможно. Я, видимо, исключение из ваших правил.

Он наконец оторвался от клавиатуры и поднялся. Ростом чуть ниже меня, простая короткая причёска, худой, в очках, какие носят обычно деятели науки, и с лицом, на котором не отражалось ровным счётом ничего. Вот только голубые глаза выдавали нечто похожее на любопытство. Он достал из кармана салфетку, снял очки и стал усердно их протирать, близоруко прищурившись.

— Впервые вижу живого «извне».

— У вас что, были мёртвые?

Он не понял шутку.

— После отключения внешних связей сюда никто не попадал. Ни случайно, ни специально.

— Ну вот, теперь попал. Исправляйтесь.

Нина вздохнула.

— Иннокентий, здесь не принято иронизировать.

— Вот это-то и тревожит, — сказал я. — Если даже ирония под запретом — значит, система должна просто прийти в ужас от смеха. Нет?

Губы Тошина чуть дрогнули — будто он инстинктивно вспомнил, что такое улыбка.

— Я буду вашим наставником, — произнёс он, надевая очки и пряча салфетку снова в карман. — По линии адаптации.

— Ещё один? У меня уже есть.

— Я — по профессиональной адаптации, — добавил он, мельком взглянув на Нину. — Давайте вкратце введу вас в курс дела.

Он повернулся к стене — там был экран, на котором вместо привычного интерфейса текли строчки текста, как биржевые котировки. Никаких картинок, графики, ничего — только слова и цифры.

— Это лента, — объяснил он. — Общая, новостная.

— Центральное агентство?

— Не знаю, о чём вы, но нет. Это город.

— Город пишет сам?

— В некотором смысле, да. Каждое ведомство отправляет сводку. Мы проверяем стиль, формулировки, соответствие Кодексу.

— Кодексу чего?

— Совести, — спокойно сказал он. — Для нашей редакции, а также редакций радио и телевидения существует Свод Правил.

— И кто решает, что соответствует совести?

— МИРА.

Я чуть не рассмеялся.

— Кто такая Мира? Главная начальница по Своду Правил?

— Главный вычислительный модуль. Матрица Интегрального Регулирования и Анализа — МИРА. Она проверяет тексты на наличие нарушений.

— То есть совесть… — это программа? — удивлённо спросил я.

— Это инструмент, — ответил Тошин, не моргнув. — Алгоритм не ошибается.

— Это если не ошибся тот, кто его написал, — пробормотал я.

Он не ответил. Нина смотрела на нас обоих с лёгким беспокойством, будто между нами появилось что-то вроде искры — и не ясно, к чему она приведёт.

Тошин сел, включил терминал.

— Хотите попробовать?

— Что — совесть?

— Написать.

Я подошёл ближе.

— О чём писать?

— О сегодняшнем дне. Первое впечатление. Только честно.

— А потом?

— Потом проверим.

Я набрал: «Всё идеально. Слишком идеально. Город, где даже молчание пахнет дисциплиной».

Тошин нажал клавишу «Отправить». Через мгновение на экране появилось сообщение: «Отклонено. Формулировка «слишком идеально» несёт субъективную оценку. Требуется нейтральность».

— Вот, — сказал он. — Несоответствие уровню допустимого субъективизма.

— Ну, хоть не расстрел, — усмехнулся я.

— У нас не наказывают, — сказал он спокойно. — У нас корректируют.

И в этот момент по залу прокатился мягкий звук — будто из глубины здания заиграл гигантский орган.

Все замерли.

Экраны одновременно мигнули, потемнели. На верхней панели вспыхнула надпись: «СРОЧНОЕ СООБЩЕНИЕ. МИНИСТЕРСТВО СМИРЕНИЯ».

Нина напряглась. Тошин медленно повернулся к экрану. Текст побежал по ленте — натужно, неспеша, будто слова выбирались с трудом.

«Сегодня утром внезапно скончался Министр Смирения Николай Сергеевич Левицкий. Причина смерти — внутренний разлад. Город скорбит. Просьба гражданам воздержаться от излишних эмоций».

Тошин побледнел.

— Этого не может быть.

— Почему? — спросил я.

— Потому что разлад невозможен. У него был абсолютный баланс, я знаю. Собирал данные для репортажа.

— Может, перегрузка по смирению, — не удержался я. Вообще-то я осторожный человек… но иногда сарказм у меня выскакивает раньше здравого смысла. И вот сейчас здравый смысл явно тормознул.

Нина метнула взгляд — острый, как лезвие.

— Это неуместно, Иннокентий.

— Простите. У нас во внешнем мире юмор иногда помогает выжить.

Тишина.

По залу снова прошёл еле слышный низкий гул — будто город что-то обдумывал. На соседних экранах уже бежали тексты: некрологи, цитаты, воспоминания, призывы «сохранять равновесие». Как будто система мгновенно заполнила пустоту — не дав никому почувствовать её.

— Что теперь? — спросил я.

— Созовут Совет, — ответил Тошин. — Выберут временного.

— Быстро у вас тут всё.

— У нас нет времени на хаос, — сказала Нина.

— А на истину — есть?

Они оба промолчали.

Тошин снова повернулся к экрану и тихо добавил:

— Я напишу сообщение. Вы пока посмотрите ленту.

Я смотрел, как слова текут по экрану, одно за другим — ровные, стерильные, без запаха. Ни одной настоящей эмоции. Только видимость.

И вдруг понял — город не просто живёт. Он думает. И сейчас — настороженно наблюдает за мной. А я — за ним. И я пока не понимаю, кто из нас заблудился сильнее.

— Ты сказал — у него был «абсолютный баланс»? — спросил я, глядя на Антона. — Это что вообще значит? И давай на «ты», раз уж мы будем работать вместе. Так проще.

Баланс, баланс… у меня дома только банковский счет иногда бывает в балансе. Да и тот — минут пятнадцать после зарплаты.

Антон снова снял очки, снова достал салфетку и протёр стёкла — жест человека, который тянет время, чтобы понять, как вести себя со мной в дальнейшем и соглашаться на «ты», или всё-таки хранить дистанцию.

— Равновесие показателей, — произнёс он наконец. — Физических, эмоциональных, социальных. Когда ничего никуда не колеблется.

Он надел очки и посмотрел мне в глаза, слегка улыбнувшись:

— И, да, давай на «ты», я не против.

Мы пожали руки, как бы закрепляя это.

— Показателей чего именно? — уточнил я.

— Иннокентий, — вмешалась Нина, стоявшая у двери. — Сначала — аккредитация, адаптация. Подробности — позже. У вас ещё будет масса времени для подробностей.

— Масса времени? Вы думаете, я собираюсь застрять тут надолго? — спросил я.

— Думаю, время покажет, — ровно ответила она.

Я такие фразы терпеть не могу. Обычно они означают: «мы уже всё решили, просто ты ещё не в курсе».

Но тут стеклянная дверь тихо разъехалась, и в кабинет заглянул суховатый мужчина лет пятидесяти в сером пиджаке без знаков отличия. Главред «Голоса Эха». Лицо у него было спокойным, как у хирурга перед операцией.

— Тошин, — сказал он, взглядом отметив меня. — Нужен обзор дня. «Как живёт Эхо сегодня». Только кратко, без эмоций, с акцентом на порядке. Бери Иннокентия, пройдитесь стандартным маршрутом и дайте короткие наблюдения. Текст — к концу дня.

— Принято, — коротко ответил Антон.

— И ещё, — добавил главред. — По двум сообщениям — утреннему и вчерашнему вечернему пройдёт официальный брифинг. Не забывай, что мы публикуем только подтверждённое. Никаких домыслов. Только факты.

Он исчез, словно растворился в бежевом коридоре.

— Поехали, — сказал Тоша, надевая куртку. — Пункт первый — Дом Заботы.

— Это что? — спросил я. — Дайка угадаю… больница? Поликлиника?

— Поликлиника и больница — это у вас там, снаружи, я читала, — заметила Нина. — Но они без души. А у нас — забота.

Город днём оказался ещё тише, чем ночью. Тишина была не пустой, а как хорошо отстроенный инструмент: звучала ровно там, где нужно. Люди шли по широким тротуарам в одном темпе — не строем, конечно, но выглядело это всё равно очень ритмично. Я с удивлением заметил, что через пару кварталов и сам невольно подстроил шаг.