Громов медленно выдохнул:

— Ну что, сынок… Похоже, теперь ты — первый подозреваемый.

В кабинете Громова стояла тишина.

Каждый из нас переваривал случившееся по-своему.

Громов сидел за столом, уставившись в одну точку, будто хотел прожечь стену взглядом.

Антон — напротив, уткнувшись взглядом в сцепленные ладони.

Нина стояла у окна, неподвижная, но по сжатым кулакам было видно, что внутри всё кипит.

А я просто не верил. Ни, понятное дело, в обвинение, ни в то, что всё это происходит со мной.

Первым заговорил Громов. Тихо, сдержанно — но в голосе звенел металл:

— Ну что, коллеги… поздравляю. У нас теперь не просто серия убийств — у нас теперь ещё и козёл отпущения.

Антон поднял голову:

— Кешу, по сути, уже записали в преступники. Волгин по щелчку пальцев всё навесил на него.

— Да не преступник он! — резко сказала Нина, повернувшись к нам. — Всё время был с нами. Значит, и мы тогда соучастники, да?

Громов устало потер переносицу:

— Я знаю. Понятно, что Иннокентий не преступник. Но система, Нина, не ищет правды. Система ищет удобное объяснение. А теперь оно у неё есть.

— Удобное — не значит верное, — буркнул Антон.

— В этом городе — значит именно верное, — ответил я. — Главное, чтобы графики не упали и процент гармонии не просел. А человек — это уже побочный эффект статистики.

Я попытался говорить спокойно, но голос всё равно дрогнул:

— Вот и выходит, что логика просто заменена равновесием. Есть обвинённый — и город снова спокоен.

«Когда статистика становится богом — человеку остаётся только роль жертвенного козла. Удобная функция для общества, потерявшего голос», — подумал я.

— Мы этого не допустим! — с вызовом сказала Нина.

Странная штука: вера. Я уже сам в себе начал сомневаться, а Нина — нет. Непривычно быть тем, за кого кто-то готов идти против системы.

— И как? — хмуро спросил Антон. — Пока мы тут сидим, Волгин, наверное, уже готовит заявление: «Подозреваемый установлен, ведётся проверка».

— Значит, — сказал Громов, вставая, — если мы хотим вытащить Серова, надо найти того, кто всё это устроил. Настоящего, реального убийцу. И быстро.

Нина кивнула:

— Нужно не просто доказать невиновность Кеши. Нужно показать, что совпадения — это ещё не приговор.

— Расследование собственного расследования, — усмехнулся Антон.

— Прекрасно, — сказал я. — Это как суд присяжных внутри суда присяжных.

— Или как зеркало в зеркале, — заметила Нина. — Вот только одно из них обязательно треснет.

Громов усмехнулся:

— О, это ты, Ветрова, подметила точнее всего. Ну тогда пусть треснет то, в котором отражается ложь. Так что с этого и начнём.

Он достал свой блокнот. На первой странице — четыре фамилии: Арзамасцева, Левицкий, Мещеряков, Чайкина. Под ними — тонкая линия и пустое место.

— Это — наши четыре министра, — сказал он. — Четыре смерти. Вроде бы, разные причины:

Арзамасцева — сбой в рационе,

Левицкий — почти то же самое,

Мещеряков — авария,

Чайкина — токсин.

Но все — идеально чистые случаи. Ни следов, ни ошибок. Всё списано на «естественную дисгармонию» или «допустимую случайность». Только Чайкина не случайна… Да и то, — если бы нас не было рядом в этот момент, то и её смерть списалась бы на случайность: токсин успел бы улетучиться.

— И во всех этих случаях нет настоящего виновного, — тихо сказала Нина.

— Верно, — кивнул Громов. — А теперь виновный есть. Удобный. Ты, Кеша.

Я сжал кулаки:

— Классика жанра. Найти того, кто не вписывается, и сделать его причиной всего.

Громов кивнул:

— Поэтому идём от Чайкиной — к Арзамасцевой. Или наоборот. Не важно. Важно другое: ищем, что объединяет всех четверых. И что общего во всех четырёх убийствах.

Он обвёл нас взглядом:

— Надеюсь, тут нет тех, кто всё ещё сомневается, что это именно убийства?

Нина подошла к столу и выложила несколько листов.

— Это — Антон раздобыл после аварии с Кешей.

Громов поднял брови:

— И что это?

— Распечатки рационов, — ответил Антон. — Я тогда думал, что просто сверяю таблицы. Ну мало ли, обновили нормы, ввели новые индексы. А потом смотрю — даты сходятся, а время — нет. Мелочь, но для МИРЫ — это как орфографическая ошибка. Нонсенс.

Он разложил листы на столе.

— У всех четверых — одно и то же сочетание: L-сонатин и F-гликонат. Формально безопасно, утверждено МИРОЙ. Но файл подтверждающей электронной подписи Координатора на обоих документах имеет другой размер.

— Что, только на этих? — удивился Громов.

— Да, — ответил Антон. — По инструкции электронная подпись Координатора обязательна, если хоть на миллиграмм есть отступление от стандартной нормы.

Он оторвал взгляд от распечаток:

— Кстати, я впервые увидел сегодня его воочию, хотя давно знаю, что его отдел заверяет тут почти всё и вся.

— И я «вживую» впервые увидела, — эхом отозвалась Нина.

«Да, Волгин — фигура действительно интересная», — подумал я и сказал:

— Значит, тут всё устроено так, что система не проверяет размер файла подписи?

— Или кто-то отключил проверку, если она присутствует в системе, — поправила Нина.

— Постойте… — я поднял руку. — А вообще, как это должно быть?

— Обычно всё просто, — ответила Нина. — Есть два уровня утверждения: электронный — от МИРЫ, и бумажный — от человека. Электронная подпись фиксирует формулы и дозировки, бумажная печать — согласие ответственного лица, что это можно применять на людях. Так было всегда. Но лет десять назад физическую печать Координатора на бумаге заменили на файл электронной подписи.

Антон кивнул, как бы подтверждая слова Нины:

— Да, так и есть. Примерно лет десять назад. В редакцию даже приходил представитель Отдела Координации с разъяснениями.

— То есть, — уточнил я, — МИРА утверждает цифры, а человек берёт на себя ответственность за последствия?

— Именно, — кивнула она. — Так было ещё с первых лет. Изменения вносятся очень редко, рационы утверждены с давних пор и почти не меняются. Поэтому во всех последних распечатках изменений рационов — только электронное «Согласовано». Бумажной подписи давно уже нет.

Антон нахмурился:

— Причём размер файла этой подписи не одинаковый. У всех документов он порядка килобайта, а у этих — почти полтора.

— То есть, — сказал Громов, потирая переносицу, — либо МИРА пропустила изменения без проверки подписи на подлинность, либо кто-то вручную подменял файлы. Если то же самое повторится в других случаях, значит, действовали под одними и теми же полномочиями.

— Подделка, — сказал я. — Аккуратная, но подделка. В распечатках размер файла мог же и не выводиться. Да, скорее всего, и не выводится. Это удача просто, что Антон распечатал все поля таблицы, в том числе и поле «размер» и заметил различия.

Громов долго молчал, потом тихо произнёс:

— Возможно, кто-то получил прямой доступ к системе МИРА.

— Или просто он настолько внутри системы, — сказала Нина, — что ничего и обходить не нужно.

— Отлично, — подытожил Громов. — Будем считать, что у нас есть первая зацепка.

Тут он усмехнулся, как-то по-стариковски.

— Был у меня когда-то один случай. Ещё до Купола, когда мы работали по линии экономических нарушений. Один интересный мужик — фальшивомонетчик. Художник от Бога. Делал денежные купюры, которые сам Госбанк безоговорочно принимал, когда они попадали обратно через кассы. У него был принцип: «Если уж подделывать, то безукоризненно». Он не ради выгоды — ради искусства. Даже бумагу сам варил, подбирал клей, чтобы волокна ложились в ту же сторону, что и на оригинальных банкнотах. Ни один эксперт не мог отличить.

— И как его поймали? — спросила Нина.

— По ошибке, — ответил Громов. — Он однажды вернул в оборот свою же купюру. Эталонную. Случайно. А на ней — крошечная подпись. Его собственная, едва видимая. Он, чёрт побери, ставил автограф на каждом своём шедевре! Поймали по тщеславию.