Мы остановились у высокого здания из серого стекла и стали. Так же, как и на всех зданиях в городе — только матовая табличка над входом: «Главное Управление Хранителей Совести».

— Пойдёмте, — сказала Нина, посмотрев на свою карточку. — Павел Игнатьевич ждёт.

Внутри всё выглядело так же, как и снаружи — ровно и строго. Ни очередей, ни охраны, ни секретарей. Просторный холл, мягкий свет, тишина. Шаги отдавались гулко, будто в здании никого нет.

— А где все? — спросил я.

— Здесь не бывает «все». Только те, кого позвали, — ответила Нина.

В конце длинного коридора — дверь без таблички.

Нина постучала:

— Павел Игнатьевич, можно?

— Заходите, — донеслось изнутри.

Комната размерами и убранством напоминала советские кабинеты партийных руководителей масштаба района: деревянные светлые панели, встроенные шкафы и ряды стульев вдоль стен. Тёмные тяжёлые шторы. Посередине — большой стол буквой «Т», с приставленными несколькими стульями. На столе одиноко лежала чёрная кожаная папка.

Архипов сидел прямо. Лицо сосредоточенное, спокойное. С тем выражением, которое бывает у людей, тщательно обдумывающих свои решения, за которые им самим же потом и нести всю ответственность. Короткие волосы аккуратно подстрижены, чуть тронутые сединой; глаза прищуренные — будто он всегда что-то прикидывает в уме. В нём угадывалось спокойствие, которое бывает у людей, привыкших полагаться не на слова, а на дела. В общем, человек, который не пользовался системой, а нёс её на себе. И, судя по возрасту, нёс давно.

Он коротко кивнул нам и сказал то, чего я уж точно не ждал:

— Значит, вот ты какой — внук Серова.

Я улыбнулся с лёгким уважительным кивком.

— Вот, какой есть, Павел Игнатьевич. Не лучший экземпляр, но стараюсь.

Он чуть прищурился, изучая.

— Ты похож на деда. Только взгляд другой. Он верил, что систему можно создать и сделал это. А ты, похоже, собираешься её проверить.

— Скорее — понять, где она перестала быть системой, — ответил я. — И кто теперь за ней стоит.

Архипов медленно кивнул, откинулся на спинку кресла.

— Нина рассказала, что тебе требуется. Если честно, думал, не доживу до того дня, когда кто-то снова попросит у меня «разрешение расследовать». Давно я не слышал этого слова.

— Выходит, к сожалению, зря, — тихо сказал я.

Он усмехнулся, но как-то с грустью.

— Когда-то я руководил уголовным розыском Пресненского района Москвы. В те времена слова «честь» и «совесть» были не лозунгами, а инструментами. Мы ошибались, спорили, ссорились — но это и была жизнь. А потом меня направили сюда.

Он посмотрел на меня долгим взглядом:

— Да, ты прав, Серов. Это не случайности. И не система. Это — метод. Только я пока не понимаю чей.

— Разберёмся, — сказал я. — Главное — чтобы вы дали нам шанс.

Он медленно открыл папку, достал несколько листов и положил их на стол.

— Разрешение на расследование. Не журналистское — настоящее. Все доступы открыты. Работаете под мою ответственность.

Вот это называется «вписаться по-взрослому». Теперь назад дороги нет. Даже если очень захочешь.

— Спасибо, — тихо сказала Нина. — Павел Игнатьевич, а не возникнут вопросы у Совета Совести?

Архипов отмахнулся:

— Возникнут. Но пусть задают. Я уже слишком стар, чтобы бояться вопросов.

Он повернулся ко мне:

— Серов, если чувствуешь, что правда где-то рядом — иди до конца. Только не путай правду с местью. Тут это тонкая грань.

Я кивнул:

— Обещаю. По совести.

Он улыбнулся чуть грустно:

— По совести… и не с большой буквы… Слово — то же, но я давно не слышал его так, вживую.

И тут же добавил, уже деловым тоном:

— Завтра к вам присоединится один человек. Старой закалки. Поможет вам не запутаться.

— И кто это? — спросил я.

— Познакомитесь лично. Завтра. Он сам вас найдёт.

Прежде чем уйти, я попросил Архипова организовать охрану четырём оставшимся министрам.

Тот ответил просто:

— Уже. Сразу после известия о Мещерякове.

После этого он объявил, что старшей нашей группы будет Нина, — и мы попрощались.

Когда мы вышли из кабинета, Антон шёл молча, Нина — с каким-то новым выражением лица: то ли нерешительность, то ли сомнение.

А я знал одно: впервые за всё время у меня, у нас появился союзник. Живой. Настоящий.

Я прошептал:

— Минус три… Только бы на этом всё остановилось.

Мы вышли из Главного управления Хранителей Совести около часа дня. Солнце мутно пробивалось сквозь купол, как через матовое стекло. Свет был ровный, но холодный — здесь даже полдень выглядел, как искусственный день в декорации. Каждый раз, когда я смотрел на этот ровный дневной свет, у меня было чувство, будто кто-то забыл подкрутить яркость в настройках мира.

Уже в машине мы провели небольшое совещание.

Так как по рационам было всё понятно, и направление, куда копать, более или менее известно, я решил, что сейчас надо заняться третьим министром. По горячим следам, так сказать.

— А где мы можем увидеть машину, сбившую Мещерякова?

— Служба Поддержания Среды, — ответила Нина. — СПС. Архипов дал нам приоритетный пропуск. С машины и начнём.

— Возможно, там же получится что-нибудь узнать и по машине, чуть не сбившей тебя, — сказал Антон, опустив глаза.

Он что, чувствует вину за то, что фактически спас меня? Да нет, не может быть. Скорее — винит себя за нерасторопность. Здесь чувство вины, наверное, тоже считалось почти нарушением регламента. Тут многое «лечили», как простуду.

— Если машину уже утилизировали, то шансов найти что-то никаких. Но оригиналы отчётов нам предоставят, — добавил он.

— Да, нам теперь всё и везде обязаны предоставлять, — сказала Нина. — Архипов дал не просто стандартный допуск, а по первому приоритету.

— И что это значит? — спросил я, примерно предвидя ответ.

Мне ответил Антон:

— Допуск во все службы и учреждения, кроме Совета Совести. Но туда допуск есть только у министров, насколько я знаю. Может ещё у кого-то. В залы, а также комнаты заседаний и архивы нам не попасть: там даже уборку делают роботы. Но допуск во все служебные помещения Совета — есть.

Да, Архипов дал нам не просто карт-бланш. Он ещё и двери все открыл перед нами. Почти все. Спасибо тебе, Пал Игнатич!

Я смотрел в окно, где город жил несуетливой, размеренной жизнью, а сам думал о тех, кто его строил. Они ведь верили, что создают рай — место, где никто не сделает больно, где всё просчитано, защищено, сбалансировано. А вышло — лаборатория. Люди под куполом стали подопытными. И вот теперь кто-то начал разбирать эксперимент по кусочкам.

Глядя на город, мне казалось, что весь он сделан из зеркал. Каждый дом отражает другой, улицы повторяют сами себя, и даже мысли людей звучат отражением. Эхом.

Служба Поддержания Среды — здание безликое, серый бетон и маленькие окна, будто нарочно построенное без архитектурных изысков, чтобы не отвлекать от функции. На входе — сканер. Он считывает карточку Нины, моргает зелёным и пропускает. Всех. Она — руководитель группы, и, очевидно, мы уже внесены в список на её карточке. Наши с Антоном сканер даже не «посмотрел». В этом тоже был какой-то символ — здесь личность определялась не по лицу, а по допуску. Если система тебя видит — значит, существуешь. Если нет — можешь хоть кричать, для неё ты пустое место.

За всё время под куполом я ни разу не видел даже подобия мобильного телефона. Рации — да, повсеместно. Но не в личном пользовании, а служебные. Здесь их называют «коммуникаторы». Зато карточки есть у всех — они и паспорт, и пейджер, и хранилище данных, и центральный информатор. По сути — тот же смартфон, только с каким-то матричным точечным экраном почти на всю площадь и без возможности голосовой связи. Видимо, голос тут считался излишним — лишний источник хаоса. Да и ежедневный лимит в пятнадцать тысяч слов никто не отменял. Говорить без ограничений разрешалось лишь Совести. Остальные могли только писать.