Люди на площади были в состоянии, близком к панике. Камеры дронов зависли над сценой, но трансляция внезапно оборвалась — МИРА, похоже, решила, что городу не стоит видеть смерть Благодарности в прямом эфире.

Ветер будто бы нарочно перевернул конверт. И в этот момент я почувствовал, как на меня смотрят десятки глаз — с недоумением, страхом и зарождающимся подозрением.

Я посмотрел на конверт.

На нём знакомым мне почерком было написано: «Алексей Сергеевич Серов».

Гул дронов постепенно превратился в монотонное жужжание: они зависли в воздухе в определённом порядке, фиксируя всё происходящее.

Первым очнулся Громов. Он выхватил из оцепления одного из Хранителей Совести:

— Вызовите передвижную лабораторию. Срочно. Протокол «Биоопасность первого класса».

Через несколько минут над трибуной завис серый дрон примерно метровой длины с красной маркировкой АКЭА-3 на борту.

— Автономный Комплекс Экспресс Анализа, третье поколение, — пояснила мне Нина, проследив за моим взглядом.

Дрон завис над большим столом, на котором стоял ящик с записками в конвертах и плавно опустился, замерев примерно в метре от столешницы. Корпус раскрылся в нижней части и наружу выдвинулся полупрозрачный контейнер с какими-то небольшими манипуляторами.

Громов кивнул Нине, и та ввела на небольшой кнопочной панели сбоку контейнера какие-то цифры, очевидно, код допуска. Манипуляторы резко пришли в движение и быстро и аккуратно собрали всё, что лежало на столе и вокруг — конверт, записку, даже микрофон, к которому дотрагивалась Чайкина. Контейнер закрылся, и над панелью с кнопками вспыхнула жёлтая надпись: «Экспресс анализ».

Ждать пришлось недолго, минут пять. Экран снова ожил и на нём засветилось зелёным: «Анализ завершён». Тут же сбоку контейнера из едва заметной щели вылезла бумажная лента с распечаткой.

Текст отчёта был коротким и бескомпромиссным, как приговор:

«Обнаружено небольшое количество синтетического токсина неизвестной молекулярной структуры, в основе которой химическое соединение с центральным связующим компонентом Х-57В.

Активация при контакте с потовыми железами.

Воздействие: мгновенный спазм дыхательных путей и паралич дыхательных мышц.

Концентрация минимальная, летальный исход при единичном касании.

Устойчивость — около тридцати минут, распад без остатка».

Громов присвистнул сквозь зубы.

— Идеальное оружие для показательной казни. Невидимое, без запаха, без следов.

Он покачал головой.

— Это не случайность. Кто-то точно знал, когда и кому в руки попадёт этот конверт. А главное — кто его распечатает.

«Убийца не просто умён — он ещё и педант. Идеальный маньяк для идеального города», — подумал я.

Нина смотрела на экран, не мигая.

— Токсин нестабилен, значит, разработан специально для точечного применения. Такого однозначно нет в свободном доступе.

— Да, — подтвердил Громов. — Уровень допуска — не ниже второго сектора лабораторий. Если не первого.

Он посмотрел на меня:

— То есть доступ только у тех, кто внутри системы. Очень внутри.

В этот момент один из Хранителей Совести подошёл к Громову и тихо сказал:

— Тело министра Чайкиной готово к транспортировке.

Громов коротко кивнул:

— В главную лабораторию Службы Биоконтроля. Пусть сделают полное токсикологическое заключение и сверку с отчётом дрона. Всё — под протокол, никакой огласки.

Мы проводили взглядом белую машину с эмблемой лаборатории, увозившую министра — четвёртого за столь короткий срок. Несмотря на организованную Архиповым охрану, Чайкина тоже не избежала участи, уготовленной кем-то. Причём это была первая смерть, произошедшая на наших глазах. И на глазах у всего города.

Если для меня и Громова насильственная смерть была уже чем-то привычным, то Антон и Нина восприняли увиденное иначе.

Антон стоял, бледный как мел, с застывшим взглядом. Казалось, он всё ещё надеялся, что это розыгрыш — что сейчас включится музыка, Чайкина поднимется, улыбнётся и скажет, что это часть шоу. Он машинально крутил в руках дрожащими пальцами конверт, полученный при входе, и, кажется, даже не замечал этого.

Нина держалась лучше. Лицо спокойное, почти холодное, но губы сжаты слишком сильно — как будто она пыталась так сдержать крик. Купольная броня оказалась не рассчитана на человеческую боль. Её взгляд метался между мной и Громовым, будто искал в нас опору. Внутренняя защита человека, привыкшего к размеренной, предсказуемой службе, дала трещину: в глазах появился страх — живой, неприкрытый.

Когда мы сидели уже в машине, Громов первым нарушил тишину.

— Ну что, граждане, давайте разберёмся, как это вообще могло произойти. Но только без эмоций. Кто-то заранее знал сценарий мероприятия, верно?

— А значит, имел доступ к программе церемонии, — сказала Нина, стараясь говорить спокойно. — Это либо кто-то из сотрудников Министерства Благодарности, либо из технического сектора, обслуживавшего дронов.

Антон тихо возразил:

— Но ведь дроны управляются МИРОЙ напрямую. Ни один человек не вмешивается в их маршруты. Да их никто попросту даже не знает. Единственное уязвимое место — это парк самих дронов. Да и то, МИРА также управляет и тем, какие из них задействовать. Дронов — сотни. И какие будут использоваться в церемонии, решает только она.

— Тем хуже, — буркнул Громов. — Значит, отравленный конверт был подменён до того, как система приняла контейнер под контроль.

Он прищурился.

— Вопрос — где именно.

Я посмотрел на него:

— Если конверт был заражён заранее, то яд должен был активироваться в момент контакта. Чайкина вскрыла его голыми руками. Значит, кто-то знал, что именно она будет читать эту записку.

Нина кивнула.

— То есть письмо однозначно не случайное. Адресное.

Антон хмуро добавил:

— И подписано дедом Иннокентия. Может, это какой-то символический жест?

— Или хотели его подставить. Возможно, — сказал Громов. — Но символика тут действительно есть. Послание от основателя проекта, убивающее министра, — слишком красиво для простого убийцы. Это — постановка.

— Постановка для кого? — спросил я.

— Для всех, — ответил Громов. — Чтобы показать: под куполом нет недосягаемых. Что-то или кто-то ломает систему изнутри, и делает это филигранно, с хирургической точностью.

Он задумался, сжал кулак.

— Первый уровень допуска. Возможно, кто-то из бывших коллег твоего деда, Иннокентий. Кто-то, кто остался в структуре после его… ухода. А таких немало. Хотя бы я или Архипов.

Антон поднял взгляд:

— А если это всё-таки связано с МИРОЙ? Ну, не напрямую, а через кого-то из тех, кто её контролирует?

Громов покачал головой:

— МИРА действует строго по алгоритму. Это просто система — сложная, быстрая, но тупая. Делает ровно то, что ей велят. То, что в неё заложили.

Он помолчал и добавил:

— Значит, кто-то воспользовался ею как инструментом. Или вмешался как-то в процесс, где она — только исполнитель.

Нина нахмурилась:

— Тогда нужно искать след в цепочке управления. У МИРЫ несколько уровней операторов — кто-то из них мог получить временный допуск или доступ через технический канал.

Антон не унимался:

— Или подделать доступ. Если кто-то досконально знает архитектуру системы, то он мог внедрить алгоритм, который выглядит как обычная процедура безопасности.

— По-нашему это называется «компьютерный вирус», — добавил я.

Нина с Антоном уставились на меня.

Я махнул рукой:

— Вредоносный код. Позже объясню.

Нина с Антоном продолжали упорно смотреть на меня. Я сдался:

— В общем, если каким-то способом внедрить небольшую, специально написанную программу в основной код системы, то можно таким образом получить контроль над ней. Ну, или над какими-то её функциями. Там, снаружи, это распространено повсеместно и называется компьютерным вирусом: по аналогии с вирусом настоящим, нарушающим функции организма человека и заражающим его какой-нибудь болезнью. Отсюда и название. А для предотвращения такого заражения систем служат специальные программы — антивирусы. Таких компьютерных вирусов сегодня написаны миллионы, а создание антивирусов превратилось в целую индустрию в области информатики. Вот как-то так.