Я смотрел в окно на проходящих мимо людей и думал: «А ведь все они, по сути, так тут живут, совершенно не зная, что жить, на самом деле, можно как-то иначе…»

Впереди показалась Площадь Согласия — ровная, как зеркало. А внутри меня мрачно зудела какая-то тревога, которую невозможно было объяснить простой логикой. Чем ближе подъезжали, тем сильнее внутри чесалось: такой зуд бывает только когда сейчас произойдёт либо что-то важное, либо… что-то очень плохое.

Площадь была полна людей, собравшихся на торжественное мероприятие в честь Дня Благодарности.

По краям стояли огромные экраны, транслирующие сейчас эмблему министерства — ладонь, поддерживающая восходящее солнце. В воздухе витал сладковатый запах аэрозоля — ароматизированный воздух, «для гармонизации восприятия», как мне объяснил Антон.

Мы прошли через заграждение — у каждого на входе проверяли карточку. Допуск у нас был, и один из дежурных в форме коротко кивнул Нине, выдав четыре небольших бежевых конверта с белой полосой поля для заполнения данных и пропуская нас к центральной трибуне.

Сцена была украшена в бело-золотых тонах. На переднем плане — высокий постамент, микрофон и хрустальная ваза с живыми цветами.

Я подумал, что, наверное, и мой букет стоит сейчас у Нины дома в такой же вазе.

Ровно в десять музыка смолкла, и из-за кулис появилась сама Галина Павловна Чайкина. Невысокая, сухощавая женщина лет семидесяти, с идеальной осанкой и взглядом, от которого хочется стоять смирно, навытяжку. В нём не было ни жёсткости, ни мягкости — только привычка смотреть прямо. Седые волосы собраны сзади в аккуратный пучок, строгий костюм, минимум жестов. Таких людей когда-то называли «надёжными кадрами»: за характер.

Громов рассказал, что когда-то, в начале восьмидесятых, она работала вместе с моим дедом — Алексеем Сергеевичем Серовым, но по партийной линии проекта. Её подпись наряду с подписью деда стояла на первых документах и протоколах. Чайкина была явно из тех, кто привык командовать не голосом, а самим своим присутствием. Типичный советский партийный работник, переживший всё — перестройки, комиссии, комиссии по пересмотру комиссий. Старшая комсомольская сестра. Если бы Совесть ходила строем — Чайкина маршировала бы во главе колонны.

Теперь, глядя на неё, я понимал: времени прошло много, но порода осталась.

Включилась трансляция, и хорошо поставленный дикторский голос из динамиков произнёс: «Внимание. Начинается прямое включение Дня Благодарности».

Чайкина подошла к микрофону.

— Дорогие граждане! — начала она мягким, ровным голосом с приятным тембром. — Сегодня мы отмечаем один из самых важных праздников — день, когда каждый из нас вспоминает, за что он благодарен. Благодарен Совести. Благодарен миру. Благодарен другому.

Люди на площади ответили синхронным, отрепетированным хором:

— Благодарим!

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Да это не праздник, это — ритуал какой-то. И такая же ритуальная реакция. Как автоматический дозатор мыла — только тут дозируют эмоции.

Дальше всё шло в духе старых партийных собраний — правда, без лозунгов «Слава КПСС», но зато с обязательными отчётами о «достижениях благодарности». Чайкина перечисляла цифры: сколько пар пришли к гармонии после сеансов гармонизации, сколько детей приняли участие в конкурсе «Нарисуй луч Совести». Каждый отчёт зал встречал одобрительным гулом — так когда-то аплодировали росту надоев у коров.

Не праздник, а статистика, доведённая до абсурда.

После отчётности Чайкина выдержала небольшую паузу, затем обвела площадь взглядом, будто проверяя, все ли внимательно слушают, улыбнулась и сказала:

— А теперь, по традиции, время ваших слов. Сегодня с нами — весь город. И, как всегда, вы можете передать свои благодарности, мысли и вопросы.

Откуда-то сбоку на сцену вынесли прозрачный контейнер, куда помощники стали складывать такие же конверты, как выдали нам. Их собирали дроны — маленькие и лёгкие, похожие на белых стрекоз: они аккуратно опускались над людьми, те прикрепляли к свисающим снизу зажимам записки и дроны уносили конверты к сцене. Всё происходило идеально слаженно: похоже, этим дирижировала МИРА.

Я посмотрел внимательно на конверт — поле для ФИО, поле для категории: благодарность, вопрос, пожелание. Ненужное зачеркнуть.

— Поступают первые обращения, — сообщила Чайкина, заглянув в контейнер. — И, как всегда, начнём с благодарностей.

Она вынула первый конверт, развернула и прочитала:

— «Благодарю службу рационов за новые добавки в состав детских завтраков. Теперь мой ребёнок стал спокойнее и лучше спит».

Аплодисменты.

— Спасибо за отзыв, — ответила она. — Забота о равновесии начинается с мелочей.

Второй конверт.

— «Прошу разъяснить, как отличить истинную признательность от формальной».

Она задумалась лишь на мгновение.

— Истинная благодарность не требует разъяснений. Её просто чувствуешь.

Опять аплодисменты.

Она прочитала ещё несколько записок, в которых были как вопросы, так и благодарности с пожеланиями. На все она отвечала практически без заминки и, в общем, по существу. Каждый раз люди монотонно аплодировали. А я слушал и думал: удивительно, как можно столько говорить и не сказать ровным счётом ничего. Это, наверное, особая купольная магия. Или опыт бывшего партийного работника периода застоя? Скорее всего, и первое, и второе. Уникальная смесь…

Я уже начал явно скучать, как в этот момент дрон аккуратно опустился прямо перед Чайкиной, доставив новый конверт.

— Ещё одно обращение, — сказала она, поднесла к глазам и, почему-то, замешкалась.

Чайкина медленно вскрыла конверт и начала читать вслух: «Ты благодаришь только тех, кто тебе служит. А тем, кто тебя любил, ты даже не сказала ‘‘спасибо’’. Благодарность — не слово, Галя. Это поступки. И я их помню».

Голос её дрогнул. А я впервые увидел в ней не министра… а женщину, которую кто-то знал близко. И, судя по всему, слишком хорошо. Чайкина перечитала записку ещё раз — уже тихо, будто пытаясь убедиться, что прочитала всё верно. На лице промелькнуло что-то странное — не то испуг, не то воспоминание. Она подняла глаза, будто хотела что-то сказать, но вдруг судорожно вдохнула, хрипло кашлянула и схватилась за горло. Микрофон, усилив этот короткий, страшный звук — кашель, переходящий в сипение, упал на стол. Динамики многократно усилили грохот от падения.

Записка упала со стола, следом на пол соскользнул бежевый конверт. Помощники метнулись к ней, кто-то закричал.

На площади повисла мёртвая тишина.

Музыка оборвалась. Люди не сразу поняли, что произошло: ещё секунду назад министр Благодарности улыбалась, читала слова о признательности — и вот уже лежала на сцене, запрокинув голову, с широко раскрытыми глазами.

— Медиков! Быстро! — крикнула Нина, рванувшись вперёд.

Несколько человек в белой форме Службы Биоконтроля уже неслись к трибуне. Они действовали чётко: сканер, компрессия, инъекция антишока. Но вскоре один из них медленно поднялся на ноги и покачал головой.

— Остановка сердца. «Без внешних повреждений», — произнёс он глухо.

Громов уже был у сцены. Он рывком оттолкнул одного из помощников, что тянулся к упавшему конверту.

— Не трогать! — рявкнул он. — Никто не прикасается!

Голос его, резкий, командный, прорезал гул площади.

Он присел, внимательно глядя на бежевый конверт, лежащий на блестящем покрытии сцены.

— Ядовитое вещество контактного типа, — произнёс он, почти шёпотом, но так, что услышали все рядом.

— Откуда такая уверенность? — спросила Нина, стоявшая рядом со мной, вся бледная.

— Вид смерти типичный: спазм дыхательных путей, — ответил Громов. — У меня когда-то, ещё там, был похожий случай. Тогда использовали аэрозольный токсин на основе каких-то микрочастиц. Достаточно попадания на кожу — и всё. А тут — контакт с запиской.

Он поднял взгляд на нас:

— Похоже, кто-то хотел не просто её убить. Хотел сделать это показательно. На глазах у всех.