Он сделал ещё один глоток чая.

— Нина?

Нина помолчала, глядя в пол, будто собираясь с мыслями.

— Я, наверное, скажу глупость… — наконец произнесла она тихо. — Но мне кажется, всё это не просто совпадения. Ни один из министров не погиб просто так. Они… как бы это сказать… словно сами подставились. Каждый из них занимался чем-то, что выходило за привычные рамки… за установленные границы.

Она взглянула на нас, потом отвела взгляд, будто говорила не нам, а самой себе:

— Левицкий. Он ведь хотел вмешаться в состав рационов, добавить туда микродозы успокоителей, чтобы люди «естественно» теряли гордыню. То есть фактически — менять человека изнутри. Чайкина пыталась наоборот — вернуть эмоции. Эти её «дни благодарности», воздушные дроны, что разносили послания — идея красивая, но она ломала сам принцип равномерности.

Она немного помолчала.

— Дальше — Мещеряков. Он запустил новые алгоритмы регулирования транспорта, освещения, даже температуры. Всё ради того, чтобы, как он говорил, «снизить эмоциональные колебания». А это уже прямое вмешательство в общие настройки города. Арзамасцева — хотела пересчитать санитарные нормы, полностью стерилизовать общие сектора. Даже воду очищать до состояния лабораторной. После её последнего эксперимента, кажется, весь пятый сектор перешёл на аварийный режим и больше полугода там жить было практически невозможно — людей переселяли.

Снова пауза.

— А Латышев… — она запнулась, — Латышев вообще решил создать робота, который как бы «понимает смысл труда». И вот, чем это кончилось.

Она перевела дыхание, чуть хмурясь:

— Все они, каждый по-своему, пытались улучшить то, что уже давно рассчитано. Хотели, как лучше. Но для кого-то это, видимо, выглядело как бунт. Как нарушение равновесия. И он, этот кто-то, решил устранить именно первопричину нарушений.

«А ведь это правда — каждый из них что-то ломал в общей конструкции. Только вопрос: ломали ли во благо, или просто хотели оставить след?» — подумал я, признавая правоту Нины.

Нина подняла глаза и сказала уже увереннее:

— Я думаю, что есть кто-то, кто считает, что должен остановить всё это, пока система не пошла вразнос.

Он убирает тех, кто, по его мнению, нарушает порядок. Для него они — не министры, а сбои. Он просто… «чистит» систему, что ли. В его понятии.

После этих слов повисла тишина.

— И кто-то ведь может это делать, — добавила она чуть тише. — У кого есть доступ, кто может подделывать подписи, вмешиваться в разрешения.

Она посмотрела на Громова:

— Если это не Волгин, то есть ещё кто-то, кто получил его коды или использует его имя. И, скорее всего, использует специально, намеренно, чтобы запутать следы.

Нина посмотрела на Антона:

— И тогда выходит, что версия Тошина не такая уж невозможная — про автоповтор. Если кто-то заложил цепочку действий заранее, система могла выполнять их автоматически. Один министр за другим, пока не останутся только «правильные».

Она обвела нас взглядом.

— Или вообще никого.

Затем Нина повернулась ко мне и добавила едва слышно:

— Тот, кто это делает, уверен, что защищает порядок. Что спасает город. Только, может быть, спасает он уже не людей — а саму идею равновесия.

Громов помолчал, словно обдумывая версию Нины, потом тихо сказал, почти без интонации:

— Знаете… если бы твой дед, Иннокентий, был жив — первый, на кого можно было бы подумать, это он.

Я в упор смотрел на него, а он продолжил всё тем же ровным голосом:

— Ведь всё это, весь этот порядок, эта идея равновесия, гармоничного общества, живущего не по законам, а по внутренней совести — это же его детище. Его мечта. Он хотел, чтобы люди сами были мерой добра и зла. Чтобы система только помогала, а не управляла.

Он чуть усмехнулся, но без тени иронии:

— Вот только, как это обычно бывает, мечта живёт дольше того, кто её придумал.

Он посмотрел мне в глаза, словно извиняясь за этот монолог, и сказал уже деловым тоном:

— Ну, Кеша, мы слушаем — твоя версия.

Я вдруг почувствовал странную тяжесть: как будто именно сейчас от моего ответа зависит, в какую сторону повернётся всё расследование. И не только расследование.

Я чуть помолчал, глядя в стол, потом сказал:

— Знаете, у меня всё проще. Мне кажется, это не система, не сбой и не философия. Это — кто-то. Конкретный человек. У которого есть какой-то замысел.

Я поднял глаза:

— Представьте, город, где всё давно в равновесии и работает как часы. У каждого — своя роль, каждый знает границы. И вдруг кто-то решает, что все семеро министров — просто лишние посредники. Что если убрать их, всё можно подмять под себя и управлять единолично, безо всяких согласований, без ограничений.

Я обвёл всех взглядом:

— У вас здесь идеальная машина. Но рано или поздно найдётся тот, кто захочет сесть за руль этой машины. Я знал такие истории и в реальной жизни. Там, снаружи. Система всегда создаёт соблазн для тех, кто решил, что понимает её лучше других. Вот и всё.

Громов нахмурился, но слушал, не перебивая. Я продолжил:

— Убийства министров — не месть и не идеология. Это зачистка. Пошаговая. Чтобы убрать всех, кто может сказать «нет». Когда останется один… координатор, когда система потеряет баланс, в ней появится вакуум. А где вакуум — туда сразу приходит власть. Я не говорю прямо, что это Волгин. Его именем мог воспользоваться кто угодно, получив доступы. Но пока всё указывает именно на него. Или, как вариант, нам его специально «подставляют», чтобы отвести от себя все подозрения.

Я пожал плечами:

— Но вот кто этот «Наполеон»? Кто метит стать «императором» Эха? Пока не ясно. В нашем мире таких историй полно. Всегда начинается одинаково: сначала хаос, потом «временное руководство», а потом — диктатура.

Нина тихо сказала:

— То есть ты думаешь, кто-то хочет подчинить себе весь город?

В её взгляде была тревога, и тревога эта была не о власти над городом. Нет. Она думала о людях — и о том, что всё это может закончиться хуже, чем мы предполагаем.

— Не город, — ответил я. — Совесть. Тут ведь всё держится на ней. По сути — готовая система контроля. И если ею можно будет единолично управлять — значит, можно будет управлять всем и всеми. Также единолично.

Громов несколько секунд молчал, потом медленно поставил кружку на стол.

— Вот что мне в тебе нравится, Кеша, — сказал он. — Ты не мудришь. Иногда именно простая версия и оказывается самой верной.

Он перевёл взгляд на Нину:

— А ведь если подумать, твоя и его версии друг другу не мешают. В одном случае кто-то хочет удержать порядок, в другом — прибрать его к рукам.

Нина кивнула, но видно было, что она всё ещё обдумывает мои слова.

А Громов, тяжело вздохнув, подытожил:

— Ладно, записываем все версии. И у меня чувство, что дальше будет ещё жарче.

Он устало улыбнулся.

«Да… Похоже, Громов думает о том же, о чём и я — в этой идеальной тишине уже что-то начинало гудеть, едва слышно, но неотвратимо», — подумал я, глядя на него.

Затишье перед бурей.

И это было не образное выражение — я действительно чувствовал, как будто воздух под куполом стал плотнее. Как перед грозой, которой здесь, конечно, быть не может. Но от этого ощущение становилось только сильнее.

— Ну что, давайте обсудим дальнейшие действия, — сказал Громов, приготовив блокнот.

Но тут створки двери разъехались в стороны: в проёме стоял Архипов — с таким видом, будто только что получил известие о прилёте инопланетян и не знает, как ему поступить. Я уже понял: если Архипов входит с таким лицом — значит случилось что-то серьёзное и даже МИРА не сгладит это до уровня «в порядке вещей».

— Включите новости, — отрывисто сказал он. — Быстро.

Нина вздрогнула.

Громов молча коснулся панели терминала. Экран вспыхнул — дикторша с безупречно ровным голосом зачитывала сообщение, дублированное уже ставшей привычной бегущей строкой на красном фоне внизу экрана: