— Что видели?

— Город в ритме, — спокойно ответил Антон. — Распределители работают, Дом Заботы — без перегрузок, площадь — без давки.

— Хорошо, пиши. И про площадь — коротко. Без комментариев.

— Понял, — кивнул Антон.

— Иннокентий Сергеевич, — обратился главред ко мне. — Ваши первые строчки?

Я протянул блокнот. Запись я сделал, когда мы поднимались на лифте: «День, в котором нет случайностей. Всё по мере. Всё ровно. Даже ветер как будто знает, сколько ему можно».

Главред прочитал, кивнул:

— Без «слов-оценок». «Как будто» — уберите.

Если журналисту запрещают оценивать — он превращается в диктора. А дикторам, как известно, платят за отсутствие личного мнения.

— «Как будто» — это не мнение. Это и есть мера, — сказал я.

Он пристально посмотрел на меня, потом коротко кивнул:

— Ладно. Оставьте.

Мы поднялись в сектор. Антон сел за терминал и начал печатать обзор. Нина стояла у окна, смотрела на город, будто проверяя, на месте ли каждый дом.

— Скажи честно, — обратился я к Антону. — За двадцать лет действительно «внезапных» не было?

— Не было, — ответил он, не поднимая головы. — Я бы знал.

— Тогда — простая математика, — сказал я, медленно, чтобы услышали не только они, но и я сам. — Вчера вечером — Министр Чистоты. Сегодня утром — Министр Смирения. Две смерти подряд. В городе, где «внезапностей» не было уже двадцать лет. Вам не кажется это странным? Необычным, по крайней мере.

Нина повернулась.

— К чему вы клоните?

— К тому, — жёстко ответил я, — что, возможно, это не «внезапности».

Повисла полная тишина. Кто-то в соседнем секторе чихнул, и звук показался слишком уж громким.

— Это домыслы, — сказала Нина.

Я пристально посмотрел ей в глаза.

— Нет. Это простая констатация фактов.

Антон замер над клавиатурой. Посмотрел на меня, будто прикидывал: воспринимать всерьёз или не воспринимать.

— Да, у нас не было вот так — «сразу двое», — медленно произнёс он. — Это верно.

— Значит, либо система дала сбой, либо… — я сделал намеренную паузу, — либо кто-то научился ей мешать.

Нина сжала губы.

— Будьте осторожны с такими формулировками, Иннокентий. Здесь слова — часть конструкции. Неловкое слово — как трещина.

— Понимаю, — кивнул я слегка раздражённо. — Но если трещина есть, её не заделаешь молчанием.

В это время снаружи протянулся низкий, едва слышный бас, похожий на Глас Совести, но с каким-то другим, глубинным тембром. Как будто город перевёл дыхание.

— Брифинг через час, — тихо сказала Нина. — Поедем вместе.

— Поедем, — кивнул я.

Она уже повернулась к двери, а я посмотрел на таблицу у Антона за спиной: семь слов, семь пилонов, семь спокойных слов — «Смирение» и «Чистота» теперь с тонкими чёрными лентами в углу.

Двадцать лет — ни одной внезапности.

И двое — за менее чем сутки.

Город жил. Город держал ритм. Но где-то в глубине этот ритм сбился на долю одного удара. И я вдруг подумал, что Эхо — это не только название. Это предупреждение.

Эхо бывает только тогда, когда кто-то издал звук. И у меня было стойкое ощущение: первый звук тут уже прозвучал.

После брифинга, на котором, собственно, ничего нового не прозвучало, Нина отвезла меня домой — ей необходимо было вернуться в свой отдел. Она коротко попрощалась, сказала, что утром заедет также в восемь и сразу уехала.

Мы вместе провели сегодня целый день. Интересно, что она думает обо мне? Какое-никакое, но мнение за это время можно было составить. Не как о журналисте, не как о человеке, к которому её прикрепили по долгу службы, а как… как о просто человеке.

Я весь день ловил себя на том, что смотрел на неё не тогда, когда она говорит, а тогда, когда молчит. В паузах. Мне было интересно, что она думает, как иногда прячет взгляд, будто бы в себя. Это не было похоже на равнодушие. Скорее — на осторожность.

Меня немного тревожило, что я не понимал, как она меня восприняла. Не оттолкнул ли? Не показался ли слишком резким, слишком прямым, слишком чужим для её мира, где всё разложено по полкам?

А может, наоборот — именно это её и зацепило?

Она внимательная. Очень. Такие люди замечают всегда больше, но держат всё при себе.

Не знаю.

Антон. С ним проще. Мы тоже провели с ним целый день вместе. Но с ним-то как раз всё сложилось неожиданно легко: мне вообще показалось, что мы друг друга поняли почти сразу. Безо всякой притирки. Как будто знакомы давно.

А с Ниной… с Ниной — иначе. Там пока больше вопросов, чем ответов. Но почему-то это меня совсем не раздражало.

Да, она мне понравилась. Сразу понравилась. Но это не было как взрыв. Скорее… скорее это появилось где-то внутри позже, к концу дня. А такое чувство никогда не возникает случайно.

Ладно. Как говорится: утро вечера мудренее. И завтрашний день расставит всё по местам. А делать выводы на ночь лучше оставим ничего не понимающим в народной мудрости идиотам.

Ночь, кстати, сегодня показалась мне особенно тихой. Слишком тихой.

Тут, под куполом даже тишина была как звук, точно рассчитанный каким-то дотошным инженером: без скрипа, без шороха. А когда тишина слишком идеальная — она начинает звучать громче любого шума. Я лежал, смотрел в потолок и думал, что в этом городе и бессонница, наверное, нормирована. И я сейчас использую свою месячную норму. Или квартальную?

В полночь, как всегда, прогудел Глас Совести — металлический гул, прокатившийся по воздуху, будто предупреждение: «Не перегибай-ай-ай, Иннокентий-ий-ий!».

Я перевернулся на другой бок и пробормотал:

— А если я всё-таки перегну?..

Сон ушёл окончательно. Я сел, посмотрел на свою карточку, где аккуратным шрифтом светилась строчка: «Кофеин: суточная норма достигнута».

— Да пошли вы со своими нормами! Вот — банка кофе, вот — банка с сахаром. А вот — я, ужасно хотящий кофе. Сейчас. И плевать, что норма, — сказал я вслух, встал и включил чайник.

— Ну и кто мне запретит?! — крикнул я, задрав голову. Это был маленький бунт. Ничего героического, конечно. Но в этом городе любое «я сам» звучало как вызов.

В ответ — тишина.

— Молчание — знак согласия, — удовлетворённо сказал я, наливая закипевшую воду в чашку.

Через час я всё-таки заснул, несмотря на двойной кофе.

Проснулся с одним ясным решением: если в этом городе всё регулируется — от света до вздоха, — то кофе я буду пить по-своему. Не по нормам, не по карточке, не по расчёту плотности совести на литр воды. Просто потому что хочу. Принципиально, и точка!

Кухня блестела, как музей утилитаризма: ничего лишнего, всё строго и аскетично — ни малейшего намёка на творческий беспорядок. На полке стояли ряды одинаковых баночек с аккуратными этикетками вроде: «Завтрак: рацион 2, энергетическая норма: стандарт +».

Я, как и ночью, повторил всё в тех же пропорциях: две ложки кофе, две — сахара. Залил кипятком. Небеса не разверзлись. В душе — как будто взломал сейф. Я тихо рассмеялся, чтобы не вызвать у себя же чувство вины.

В дверь позвонили. Я открыл — на пороге стояла Нина: тот же серый форменный костюм, волосы убраны идеально, косметики, которая ей, впрочем, была и не нужна — почти ноль. Служебная аккуратность в чистом виде. В глазах — немой вопрос: «Всё нормально?»

— Доброе утро, — сказала она ровно.

— Доброе, — ответил я и, не удержавшись, добавил: — А кофе у вас тут по талонам?

Она улыбнулась почти незаметно, как будто это была программа: «На данную реплику рекомендована улыбка пункт 4.1».

— Рационы, — объяснила она. — Для поддержания баланса. Нормативы. Для здоровья.

Я взял чашку, сделал большой глоток. Она ничего не сказала: скорее всего, просто не подумала, что я пью уже четвёртую чашку за сутки при норме — две.

Уже в машине, по дороге в редакцию, я сказал:

— Нина, представьте: у вас есть железный свод правил, чтобы люди не ссорились, не обижались, не унывали. И вы им это даёте — ровно по норме. А если кто-то захочет поссориться? Или обидеться? Или, не приведи Господь, посмеяться до слёз? Вы что, их лишаете права на жизнь?