Она посмотрела на меня, словно оценивая, опасен ли я как вирус, или просто тихий ненормальный. Вирус, конечно, громко сказано. Максимум — раздражитель. Но средней устойчивости.

— Мы не лишаем, — терпеливо ответила она. — Мы минимизируем вред. У нас есть алгоритмы, исследования. Если человек получает больше стимулов, чем положено, баланс нарушается. А баланс — это безопасность.

— Баланс, — повторил я. — Снова этот ваш пресловутый баланс. Это когда все одинаково скучны? Или, когда никто не дышит полной грудью?

Она вздохнула, и в этом вздохе впервые я услышал что-то человеческое.

— Здесь безопасно, — сказала она мягче. — Безопасно и гармонично.

Я смотрел в окно: город проплывал мимо — ровные ряды деревьев, люди, движущиеся как по нотам.

— Я не собираюсь взрывать купол, — ответил я. — Просто хочу чашку кофе, потому что ночью спал плохо, а я хочу думать ясно. Разве это преступление?

Она открыла рот, хотела возразить, потом закрыла и улыбнулась — уже не служебно, а по-человечески, как будто поняла, что наша маленькая ссора — не про кофе вообще.

— Ладно, — сказала она наконец. — Ваше дело. Вам простительно пока, всё-таки — «не наш». Но помните: у нас везде камеры и датчики.

Я чуть не сказал: «А в душе тоже?» — но вовремя прикусил язык. Надо же сохранять хотя бы иллюзию благоразумия.

— И что? — я вытащил из кармана карточку. — Я же не инопланетянин. Хоть карточка и чёрная, но она есть. Значит, меня в какой-то степени признали. Я не люблю, когда за мной наблюдают. Но я и не прячусь.

Нина как-то по-другому посмотрела на меня. Но не оценивающе. В её взгляде впервые появилась… заинтересованность, что ли…

— Потому что вы — потомок, — тихо сказала она, опустив взгляд. И я услышал уважение в голосе. Но от этого стало как-то не по себе.

«Потомок» — слово с горчинкой. Я кивнул, но мысль закралась: потомок — значит, привилегия. Привилегия — значит, ответственность. А я пока чувствовал только одну обязанность — быть самим собой.

— И если уж на то пошло — меня что, за чашку кофе не по регламенту арестуют или расстреляют, блин? — я попытался немного разрядить напряжение.

— Блин? При чём тут блины? — искренне удивилась Нина.

— Надеюсь, вы скоро поймёте, — улыбнулся я ей.

И вот сейчас она посмотрела на меня уже заинтересованно. А я просто сидел и тупо любовался ею, улыбаясь. Интересно, как она восприняла бы Москву? Обязательно повезу её. Если только…

Я замечтался и не заметил, как через несколько минут мы подъехали к редакции. Тошин стоял у входа, очевидно ожидая меня. Вид у него был как у человека, которому предстоит объяснить очередной приказ начальства ребёнку.

Мы поздоровались и зашли внутрь. Я обвёл оценивающим взглядом помещение, посмотрел на сосредоточенные лица. И в этот момент меня перемкнуло:

— Папа, скажи, так кофе это «он» или «оно»? Ну… если как варит мама, — точно «оно», причём полное «оно».

Иногда достаточно одной идиотской реплики, чтобы вокруг поменялась атмосфера. Смех — лучший лом для таких «правильных» систем.

Тишина. Пауза. Потом — сдержанная улыбка и робкий смешок Антона. Кто-то закашлялся, кто-то подавился смехом. И в комнату, где до сих пор царствовала правильность, будто прорвался луч света: люди начали смеяться.

— Хоть этот кофе и «оно», но я не спал полночи и ужасно хочу чашку даже этого «оно». Пусть это и не заливная рыба, а стрихнин какой-то, — сказал я почти цитатой из «Иронии судьбы», принципиально насыпая две ложки кофе и столько же сахара.

Нина грустно посмотрела на меня и тихо сказала:

— Вы попадёте в беду, Иннокентий.

— Может быть, — ответил я. — Но лучше быть в беде с чашкой кофе, чем жить спокойно, но без вкуса.

Осторожный смех разливался по залу как маленькая весна. Это была не громкая победа, не революция. Но уже этого оказалось достаточно: люди смотрели на меня теперь совершенно по-другому — не так, как вчера.

Антон сидел за своим столом, уткнувшись в экран, Нина молчала, всё так же как-то странно глядя на меня украдкой, а я всё ещё наслаждался своим кофе, как победой.

— Ну что, герой независимого потребления, — сказал Тошин, оторвавшись от своих сводок, — займёмся делами, а?

— А я и занимаюсь делом, — ответил я. — Провожу эксперимент: можно ли жить по-человечески в обществе, где даже вкус регулируется.

Он вздохнул:

— Только не начинай снова…

Дверь кабинета открылась. На пороге стоял главный редактор — Аркадий Степанович. Взгляд, который может высушить чернила в ручке. В руках — папка с голографической эмблемой.

— Серов, Тошин, Ветрова, ко мне. Сейчас.

«Ага, значит фамилия Нины Ветрова? Красиво», — подумал я, глядя на неё.

Мы вошли.

Редактор не сел — стоял у окна, будто подглядывал за городом через щель в реальности.

— Получены данные по Левицкому, — сказал он. — И это странно.

Он открыл папку, пролистал.

— Анализы идеальны. Все показатели в норме. Ни сбоев, ни патологий, ни… ничего.

— Внутренний разлад? — спросил я, вспомнив Арзамасцеву.

— Да, то же самое, — отозвался Аркадий Степанович. — Смерть от отсутствия отклонений.

Я присвистнул:

— Слишком здоров, чтобы жить?

Нина нахмурилась:

— Это не шутка, Иннокентий. Баланс — основа жизни. Когда показатели совпадают идеально, тело теряет стимул к коррекции. Энергия не движется.

— То есть человек умирает… от совершенства? — уточнил я.

— Не умирает, — поправила она. — Завершается.

Я посмотрел на неё.

— По-нашему это называется «умирает», Нина. Не бойтесь слова. Оно не кусается.

Редактор закрыл папку, как крышку гроба.

— Официальная версия: естественная дисгармония вследствие абсолютного равновесия. Публиковать можно только с пометкой «статистическая редкость».

Я взял у него папку, мельком глянул. В строках мелькали цифры, но среди них — две одинаковые комбинации. Одни и те же добавки в рационе у обоих умерших: L-сонатин и F-гликонат.

— Аркадий Степанович, — сказал я спокойно, указывая на цифры, — вы знаете, что сочетание этих веществ при высокой концентрации серотонина вызывает сердечный блок?

Он поднял глаза.

— Откуда ты это знаешь?

— Я когда-то писал статью про «умные диеты». В Москве была история: трое умерли от передозировки адаптогенов. Почти тот же состав.

Антон, посмотрев на записи, удивлённо заметил:

— Но здесь ведь дозы минимальные…

— Вопрос не в дозе, а в сочетании, — ответил я. — Если организм слишком уравновешен, он не способен компенсировать даже малое смещение. Всё замирает.

Нина покачала головой:

— Этого не может быть. МИРА учитывает все реакции, даже незначительные.

— Или считала, что учитывает, — бросил я.

Она посмотрела на меня, как на богохульника, но уже не с уверенностью, а с лёгким сомнением.

Редактор долго молчал. Потом тихо сказал:

— Не лезь глубже, Серов. Это не наша прерогатива.

— А чья? — спросил я. — Тех, кто пишет заключения «умер от равновесия»?

Он ничего не ответил. Только отложил папку в сторону и слегка подвинул ближе ко мне, будто случайно. Я намёк понял, и молча взял её.

Главред как-то странно посмотрел на меня и едва заметно кивнул — действуй.

Судя по возрасту, он был ещё из того, первого поколения. Значит мозг не так зашорен, как у нынешнего — Антона и Нины. Если те что-то о внешнем мире и знали, то только то, что им «преподавали» и считали нужным сообщить. А Аркадий Степанович… он понял. Понял и я: журналистское расследование начинается.

Когда мы вышли, Антон нервно застегнул куртку:

— Ты не понимаешь, куда лезешь.

— Зато чувствую, куда это ведёт, — ответил я. — А это иногда важнее.

— И что теперь?

— Теперь я попрошу доступ к архивам рационов. Формально — материала для статьи о пищевой реформе. А неформально — хочу понять, чем тут на самом деле кормят людей.

Нина шла рядом, молча думая о чём-то. Потом вдруг сказала: