И ещё — о том, что совершенные механизмы тоже ломаются. Но редко сами по себе.

Телефоном я сразу решил не пользоваться для записей. Мало ли что тут с напряжением? Я тупо взял со стола обычный простой карандаш, открыл свой блокнот и написал сверху: ЭХО. ДЕНЬ ПЕРВЫЙ. И ниже — «Министр Чистоты найден мёртвым. Несчастный случай? Убийство?»

Сквозь занавески в окно проникал свет от уличных фонарей. Далеко, где-то ближе к центру, трамвай снова зазвенел — коротко, как бы предупреждая: «А вот и я». Город был жив. И он помнил, зачем создан.

А я понял главное — он впустил меня и принял.

В холодильнике оказалось всё то, что должно было безропотно ждать хозяина вечность: консервы, пастеризованное молоко, упаковка «супа быстрого разума» (название внушало опасения) и что-то вроде тушёнки в стеклянной банке, но с маркировкой «растительный белок, 89% одобрения Комиссии Чистоты». На полке — крупы в керамических полупрозрачных банках, две пачки галет и банка с надписью: «Соль йодированная, государственная».

Я выбрал тушёнку: всё-таки 89 процентов одобрения — это вам не 39. Индукционная панель включалась не кнопками, а касанием — точно так же, как дома. Металл сковородки нагрелся, жир зашипел. Странно, но эти мелочи меня окончательно успокоили. Плита включается, жир шипит — значит, жизнь идёт. Судя по всему, мысль человеческая, даже под куполом, двигается в одном направлении — и плита, и микроволновка оказались почти такими же, как и «снаружи». Надеюсь, с утюгом, если понадобится, тоже проблем не возникнет.

Утюга я, кстати, не нашёл.

Пока тушёнка пыталась изобразить говядину, я нашёл в ящике вилку, сел за идеально чистый стол и впервые за день позволил себе расслабиться. Тишина была просто гробовая, будто звукоизоляция входила в стандарт местных строительных норм.

После ужина я долго крутил в руках папку «ЭХО». Странно, почему никто у Хранителей не посмотрел её содержимое? Смартфон, кстати, тоже: даже не спросили, почему «калькулятор» без кнопок. Очевидно, личные вещи тут были своего рода «табу». Надо будет не забыть уточнить это.

Жизнь под куполом выглядела слишком продуманно, слишком… живо. Не руины, не фантом. Город стоял. Работал. Светился. Значит, кто-то его обслуживает. А значит, надо поскорее добраться до редакции, найти архив и тех, кто знает, почему здесь такое «интересное» общество — «совком» тут явно даже не пахло. Впрочем, на «Полдень, XXII век» братьев Стругацких тоже было не похоже.

Во мне начинал просыпаться журналист. Причём тот старый, университетский — который верил, что слово может менять мир, пока редактор не объяснил, что мир меняют бюджеты и рейтинги. Я задумался, как завтра искать редакцию. Спрашивать у первого встречного, если честно, мне не хотелось — было как-то… неудобно, что ли. По идее, если это город-государство, то должна быть администрация, справочная и что-то вроде почты. Или всё-таки спросить у кого-нибудь «где у вас редакция?», как посоветовал Гаврилов? Похоже, так, наверное, и придётся сделать. Тем более, других вариантов у меня пока всё равно не было. И ещё надо разобраться с транспортом: как-то же надо добраться до центра? Не пешком же идти: далековато, всё-таки. И ещё надо как-то узнать за деньги. Интересно, тут тоже рубли — или что-то своё? Какие-нибудь «эхи».

— Девушка, сколько с меня?

— Один эх.

— Эх, дорогая у вас тут жизнь.

— А что вы хотели? Всех эхов не заработаешь…

Смешно. Мой мозг цеплялся за юмор как за спасательный круг. Если уж я попал в этот стеклянный террариум, то юмор поможет хоть немного побарахтаться, прежде чем утонуть.

Перед сном решил помыться. Ванны не было, а душевая оказалась странной — прозрачный цилиндр со сдвигающейся поворотной дверью и равномерным приглушённым светом внутри. Ни кранов, ни ручек — только панель с пиктограммами: солнце, дождь, облако. Нажал на «дождь» — сверху пошёл тёплый пар, потом мелко распылённая вода: реально, как моросящий дождь. Давление менялось само, будто кто-то регулировал его: то струи становились сильнее, то снова шёл тёплый пар. Повернёшься — струя поворачивается за тобой. Через две минуты на панели загорелось «60 с», и ровно через минуту вода выключилась. Потом засветилась картинка с солнцем и сверху подул тёплый воздух, быстро высушив всё тело.

— Вот это сервис… — пробормотал я. — И экономия воды в комплекте. Главное — успеть намылиться и смыть потом всё мыло за три минуты. А то буду как тот инженер, муж Эллочки из «Двенадцати стульев», сидеть на ступеньках в подъезде голый и весь в пене.

Около полуночи я уже засыпал в обычной, кстати, и довольно-таки уютной кровати, укрытый таким же обычным одеялом — когда вдруг издалека донёсся звон. Громкий, металлический, будто бил не колокол, а звучал сталью сам купол. Звон шёл не из одной точки, а будто бы сразу со всех сторон — от центра и откуда-то сверху. Зонтичный такой себе звон. Монотонный, густой звук, от которого хотелось вскочить, как при первых аккордах гимна, и в то же время заткнуть уши: настолько он был давящим.

Я вышел на балкон. Над городом — ни луны, ни звёзд. Только ровное небо почти чёрного цвета и тёмные окна пустых пока ещё домов. Звон длился минуту, не больше. А потом стих — как будто кто-то резко выключил.

Это был, как позже я узнал, Глас Совести — полуночный сигнал к «внутреннему размышлению». Скорее всего, заменитель отбоя. Ничего удивительного для страны, где даже сна, наверное, полагалось стыдиться.

С этой мыслью я всё-таки уснул.

Мне приснилось, будто я бегу по просеке, прочь от города. За спиной топот и крик — Гаврилов, в своей вечной шапке, мчится следом с сигаретой в руках и орёт:

— Дай прикурить! Дай прикурить!

Я споткнулся о большую черепаху, переползающую дорогу, упал, а он навис надо мной, тяжело дыша:

— Уходи отсюда. Не мешай нам спокойно жить…

Проснулся от резкого звука — не колокола, а дверного звонка. Часы на стене, стрелочные, к слову, совершенно обычные, показывали ровно восемь. После звонка в дверь ещё и постучали — вежливо, но настойчиво.

Я открыл. На пороге стояла женщина лет тридцати, в сером костюме и белой рубашке. Всё идеально выглажено, чёрные волосы — аккуратное объёмное каре с короткой рваной чёлкой, очень красивые карие глаза, выражение лица — как у человека, который уже три раза извинился мысленно, прежде чем войти.

— Серов Иннокентий Сергеевич?

— Он самый. Если вы с опросом — мне пока нечего вам ответить. Я тут ещё ничего толком не понимаю.

Она не улыбнулась, но уголки губ дрогнули.

— Меня зовут Нина и мне поручено ваше сопровождение. Я из ведомства Хранителей Совести, Отдел Реабилитации.

Если бы мне поручили сопровождать странного мужика из тайги, я бы задумался о смене профессии. Но Нина смотрела уверенно. Будто с такими, как я, она имеет дело каждый день. Она прошла внутрь, осмотрелась, после чего положила на стол небольшой пластиковый конверт.

— Это ваша идентификационная карта. Теперь она постоянная. С ней вы сможете получать питание, пользоваться транспортом, иметь доступ в общественные зоны и получать всё необходимое по запросу.

Я открыл. Внутри — тонкая карточка с логотипом в виде семи точек в кругу, как на шевроне у вчерашних «гвардейцев».

— А без неё?

— Без неё вы живёте, но не участвуете.

— Значит, вы — мой куратор?

— Помощник. На первое время.

— А потом?

— Потом вы либо адаптируетесь, либо…

— Либо?

— Либо возвращаетесь вовне.

— Понятно… — сказал я. — Ладно, Нина, раз уж вы моя помощница, скажите: как мне попасть в редакцию?

— Мне как раз рекомендовано доставить вас именно туда.

— В редакцию? О, отлично. А она далеко?

Она явно удивилась и чуть приподняла бровь.

— В центре, конечно. Я вас провожу и буду помогать первое время, пока вы не адаптируетесь.

— Ну да… Либо адаптируюсь, либо нет, — добавил я, улыбнувшись. — Ладно, дайте минут десять на кофе и одеться. Вы, кстати, не хотите кофе?