Она снова удивлённо посмотрела на меня:

— Я утром выпила уже свою норму, — после чего вдруг добавила, вспомнив, видимо, что перед ней «Маугли». Хотя, нет, скорее — «Тарзан». — Не волнуйтесь, Иннокентий. Здесь не причиняют вреда. Здесь исправляют.

— Отлично, — весело сказал я, — я как раз неисправимый.

И пошёл ставить чайник.

Чайник закипел тихо — без привычного громкого бульканья. «Боже… даже кипение здесь звучит воспитанно!» — подумал я.

Нина стояла у окна и разглядывала двор — или, скорее, делала вид, что разглядывала. А я стоял, и тоже делая вид, что жду чайник, а сам украдкой поглядывал на неё.

Красивая — бесспорно. В ней была та редкая красота, из-за которой мужчины теряют голову. Я не скажу, что я сама добродетель и что у меня никого не было, но сейчас… Сейчас, глядя на Нину, вдруг почувствовал: вот та девушка, с которой я хотел бы прожить жизнь.

«Эх, Кеша, Кеша… В себе разберись сначала, Ромео недоделанный», — укоризненно сказал внутренний голос.

Я вздохнул и взял закипевший чайник.

— У вас тут всё так… округлое, — сказал я, наливая кипяток в чашку и украдкой поглядывая на неё. — Даже мебель без углов.

— Углы — источник столкновений, — ответила она. — Мы стараемся от них избавляться.

— И от столкновений тоже?

— По возможности.

Интересно, а что они делают с людьми, у которых характер — сплошной угол? Обтачивают? Полируют до блеска? Или… списывают, как производственный брак?

Я допил кофе, сполоснул чашку, быстро оделся и уже через десять минут мы вышли. Возле подъезда стояла машина — такая же гладкая, как та белая вчера, только немного меньше размером и цвета «мокрый асфальт», как называли «там». Колёса утоплены, дверей вроде нет. Но, как только подошли ближе, часть корпуса плавно отъехала назад, как фонарь кабины пилота в самолёте. Если честно, как у той вчерашней белой машины Хранителей открывались двери, я даже не заметил: как-то было не до того.

— Личная, — указав на машину коротко сказала Нина, очевидно для пояснения. — Служебная, но личная.

Салон оказался светлым, почти без приборов. Только сиденья и узкая панель с нежно-голубой подсветкой. Никакого руля — Нина просто набрала какой-то код на небольшом, но широком экране.

Машина тронулась бесшумно, будто не ехала, а скользила. На улицах — ни одного рекламного щита, ни лозунгов. Только таблички на зданиях: «Дом Милосердия», «Ателье Справедливости», «Мастерская Памяти».

— Красиво, — сказал я. — И жутковато.

— Почему жутковато?

— Потому что слишком правильно. Когда всё идеально — всегда где-то спрятан подвох.

Нина быстро посмотрела на меня:

— Здесь нет подвохов. Есть только выбор.

— Да, я уже понял, — усмехнулся я, — между добром и… ещё большим добром.

Она не ответила.

Я вспомнил, как вчера Гаврилов тоже пару раз промолчал, не ответив мне. Похоже, они тут все не стремятся отвечать на неудобные вопросы.

Мы проехали мимо парка — деревья высажены идеально ровными рядами, одинаковой высоты, одинаково зелёные. Даже ветер тут казался дозированным.

— И всё-таки, — сказал я, — странно видеть, что у вас тут новые машины, а по окраинам ездит старый ЗИЛ.

— Старое — для обслуживания нежилого. Новое — для жизни.

— Просто идеальный подход, — хмыкнул я.

Мы ехали молча: я глазел по сторонам, а Нина что-то читала — то ли записи в блокноте, то ли какую-то инструкцию. То ли просто делала вид, что читает. Город просыпался без суеты: люди выходили на улицы не толпами, а ровными потоками, будто по сигналу невидимого дирижёра. Все двигались в одном темпе, никто не разговаривал, не жестикулировал. Каждый — в сером, белом или песочном: почти вся одежда была именно этих оттенков. Ни одного яркого пятна. Только редкие дети, одетые в такие же цвета, позволяли себе шагать чуть быстрее и более вольно.

— Как-то у вас… не спешат, — сказал я, глядя на ровный поток пешеходов.

— Спешка — следствие страха, — ответила Нина. — У нас не принято бояться.

И тут же добавила, на мгновение запнувшись:

— И нечего.

— Зато принято синхронно ходить.

Она снова промолчала. Но я увидел в отражении стекла, что губы у неё дрогнули — едва заметно. Непонятно, правда: то ли от улыбки, то ли от раздражения.

Машина свернула на широкую магистраль. Вдоль неё — фасады в стекле и бетоне, но без вывесок, без рекламы, без витрин. Всё гладкое, одинаковое. На одном из зданий прямо над входом крупными буквами: «Институт Труда и Смысла». Рядом — ещё одно: «Дом Семьи и Верности». Я отметил про себя — стоит запомнить, пригодится для статьи.

— Газета, куда мы едем, — она общая или у вас разные издания по ведомствам?

Нина удивлённо посмотрела на меня:

— Одна, конечно. А что, может быть как-то иначе?

— То есть всё — в одной газете?

— Всё, что нужно знать.

— А если кто-то хочет узнать то, что не нужно?

— Тогда он идёт к Хранителям Совести, — спокойно сказала она.

— Прекрасная редакционная политика, — усмехнулся я.

Машина мягко остановилась. Перед нами возвышалось здание из чёрного стекла — не башня, а скорее монолит, без вывесок, без антенн и, конечно же, без уродливых ящиков сплит-кондиционеров. Только над входом — простая надпись: «ГОЛОС ЭХА».

— Лаконично, — заметил я. — И без пафоса.

— Выражает суть, — ответила она и удивлённо добавила: — У вас не так?

— У нас много издательств. На разные темы.

— Странно и неудобно, — нахмурилась Нина.

Мы вошли. Внутри — бежевые стены, пол, в котором отражались фигуры людей в одинаковых светло-серых костюмах. Никаких фотографий, никаких газетных вырезок на стенах. Только огромная фраза из металлических букв: «СЛОВО — ОТВЕТСТВЕННОСТЬ».

У нас слово — оружие. Здесь —ответственность. Вариант помягче, но ощущение, что ответственности здесь больше, чем слов.

— Красиво, — пробормотал я. — И слегка пугающе.

Нина подошла к стойке регистрации, за которой сидела рыжая девушка — тоже без тени эмоций, без макияжа, что-то печатающая на терминале чёткими, отточенными движениями.

— Новая аккредитация, — сказала Нина. — Серов, Иннокентий Сергеевич. Временный допуск.

Девушка кивнула, проверила что-то на терминале и выдала мне ещё одну карточку — с тем же символом семи точек в кругу, но синего цвета и с белой полосой вверху: «Пресса».

— Проходите. Вас ждут в третьем секторе, отдел «Публицистика и наблюдение».

— «Публицистика и наблюдение», — повторил я. — А у вас, случайно, нет отдела «Сатиры и сомнений»?

— Был, — тут же ответила рыжая девушка. — Правда, только сатиры. Очень давно. Его расформировали за ненадобностью.

Я внимательно посмотрел на неё. Она не шутила.

Мы пошли по коридору. Воздух пах чистотой — не свежестью, а именно чистотой, как в больнице. И ни единого звука, кроме наших шагов. За стеклянными перегородками сидели люди, похоже — журналисты. Каждый — перед экраном, в наушниках, с идеальной осанкой. Я заметил на некоторых мониторах какие-то тексты, таблицы…

— Информационный рай, — пробурчал я. — Только информации нет.

— Есть, — спокойно ответила Нина. — Просто она не тревожит.

— Да уж, не тревожит, — пробормотал я под нос. — Особенно вчерашняя.

Нина не услышала. Или снова сделала вид, что не услышала.

Мы остановились у стеклянной двери с надписью: «Редакционный сектор 3. Главный корреспондент — Тошин А.В.».

Я усмехнулся:

— Тошин?

— Да. Вы сейчас познакомитесь. Он… своеобразный.

— Главное, чтобы не скучный.

— А вот это я вам точно гарантирую, — и я первый раз увидел искреннюю улыбку Нины.

Изумительная.

Дверь открылась. За терминалом сидел Тоха — Антон Викторович Тошин, человек, который ещё не знал, что станет моим лучшим другом и что его размеренный мир скоро начнёт рушиться.

В кабинете Тошина пахло кофе и бумагой. На столе — аккуратная стопка напечатанных листов, клавиатура и чашка с отколотым краем. И это при том, что той, «нашей» посуды я тут вообще нигде не видел. А тут вдруг — обычная фаянсовая чашка: семейная, что ли? Он так же, как и все, сидел прямо, как будто позвоночник подпёрли линейкой, и печатал так быстро, будто спасал кого-то от смерти — ровно, размеренно, но без эмоций. Впрочем, эмоциями не был особо обременён никто в этом городе, чему я уже перестал удивляться.